Ответил Гессе, куда менее, нежели Чайка, склонный принимать меня всерьёз.

— Ну и смотри, если глаза на свету из черепа не повыскакивают.

Я уже не слушал обоих. Ага, требовалось мне разрешение на что бы то ни было! Сам выбирал, как мне жить, просто не теребил за хвост чужие иллюзии.

Передо мной лежал неизвестный, необыкновенно красивый пейзаж пустыни. Где серые, где рыжие, где отливающие голубым барханы тянулись к горизонту, странная растительность, похожая на затаившихся насекомых отважно цеплялась за неблагодетельный грунт. Я и не ожидал, что чудо нового места так проймёт циничную душу. Смотрел жадно, упиваясь увиденным, словно готов был запомнить каждую мелочь, чтобы потом рассказать об этом другим. Ну то есть я и так не забывал всего, что хотел запомнить, языком только трепать среди своих не собирался.

Когда самолёт взлетел, я ещё ближе придвинулся к стеклу, наслаждаясь неведомой прежде красотой. Землю я ведь помнил смутно, а здесь… Ну я уже говорил. Теперь эта планета навсегда стала родиной. Элементарно, без пафоса. Я не столько не мог, сколько не хотел отыгрывать назад, был дома, а сейчас и вовсе обо всём забыл, и чуть ли не впервые в изменённой жизни, зная о людях за спиной, не беспокоился о гипотетической угрозе. Совсем.

Потому что не меньше того, что открывалось взору снаружи, ошеломило происходящее внутри меня.

По мере того как машина отрывалась от почвы и сообщала мягким покачиванием вместо тряски разбега, что она уже сама по себе, вознеслась над сыпучей твердью, я ощущал, как растёт в груди прозрачный восторг узнавания. Словно обернулись явью сны, которых вампиры, кстати, никогда не видят. Попробую объяснить.

Упруго подпрыгнувший горизонт как будто прыснул в меня тысячей нитей, и они, коснувшись плоти, проросли в неё, защекотали изнутри кожу, интимно вплелись в нервы. Как же долго я не отталкивался от планеты, чтобы ощутить её обожествляющее влияние!

Теперь я окончательно понял, почему всё время тянуло на холм. Нет, не любоваться городом и золотым закатом я приходил в сумерках. Не дышать ночной мглой устраивался на любимой скамейке, а тянулся к тому, что испытал сейчас, хотя и не мог хотя бы приблизительно объяснить, что всё это приключение означает.

Имея какое-никакое техническое образование, я должен был мыслить научно и плоско, призывать на помощь воображению знания о магнитных полях и атмосферном электричестве, но не получалось. Вопреки законному скепсису долго живущего существа я по-детски верил в чудо.

Поначалу я даже не дышал, лишь пялился на проносящиеся внизу холмы и на большое умытое вечерней прохладой небо, потом спохватился, что людям моя каменная неподвижность может показаться странной и пустил в лёгкие не слишком нужный мне воздух. Внутри продолжали разворачиваться лепестки неведомых цветов, и я диву давался, как люди небрежно переговариваются за моей спиной и ничего не ощущают. От моего преображения должно было крышу снести у всех, кто не спрятался.

Я посмотрел на свои пальцы, потому что они казались теперь невесомыми и хрустально прозрачными, но вынужден был честно признать, хотя и сделал это с трудом, что ничего в них на первый взгляд не изменилось. Те соки, которыми напитал меня горизонт, никак не проявлялись внешне. Значит, не следовало и делиться с кем-то нежданными открытиями. Пусть всё достанется мне одному.

— Нравится? — добродушно спросил Гессе.

Его улыбка показалась милой, я знал, что мы поладим. То есть я и раньше уразумел для себя эту мысль, но теперь понимал её более полно. Нет, не могу объяснить, как конкретно. Всё, что во мне менялось с недавних пор (сначала постепенно, а сегодня — одним прыжком) пока не обозначило себя чем-то непреложным. Ощущения накрывали те ещё, но называть себя никак не называли. Словно океанский накат эмоций этого мира влажно овевал прохладой и наделял накопленной мощью. Меня, а не людей! Присутствовала в этом моменте сакральная красота. Ну и грядущие выгоды нового положения вещей я потихоньку прозревать начал.

— Волшебно! — ответил и улыбнулся, хотя и редко это делаю.

— Люди тоже в большинстве шарахаются в городах между стен, — продолжал Гессе с задумчивой и серьёзной миной. — Но при этом каждый знает, что может выехать да хоть на море в отпуск, а ваше племя заперто в подземельях с самого освоения. Пусть прежде страх был реален и обоснован, но ведь не одно поколение, наше я имею в виду, миновало с тех пор, и живём вроде в мире, а добрее друг к другу словно бы не становимся.

— Не буду спорить, — ответил я. — Вампиры выполняют свою часть сделки, но это не значит, что ограничения даются нам легко. Послушание — та ещё тяжкая работа. Мы понимаем, что людям нужно время для постижения самых простых истин, но пора бы уже всем прийти к какому-то итогу.

— Полагаешь, мы об этом не думали? — вмешался Чайка. — Условия карантина таковы. Их приходится соблюдать. Ты же в курсе каких матюгов наслушались руководители во время последнего конфликта. Нас с Гесом ещё на свете не было, так ведь записи сохранились. Тогда эти уроды с орбиты прямо пригрозили уничтожением.

Я сказал машинально:

— Точнее — ударом по ресурсам.

Оба человека насторожились, и я догадался, что подробностей они либо не знают, либо интерпретируют их по-своему. Много чего меняется в истории человечества, кроме стремления хоть какие-то тайны сделать государственными и запрятать подальше ото всех. Я, впрочем, подписки о неразглашении не давал, да и собеседники не осведомили об уровне своего допуска. Решил, что нет смысла замалчивать давно минувшее.