Дальше я шагал, стараясь не глядеть по сторонам, а сосредоточившись на Сети. Зачем мы продолжаем идти в Страт? Гарнизон погиб, жители, которых нужно защищать, умирают, в безумии чужого приказа штурмуя Пеленор. Что нам делать на этих руинах? Даже если мы сожжём всё, что там есть, наш сигнал не увидят ни в Лаоте, ни тем более в Брагоре – слишком далеко. Дни пути, которые может преодолеть только Сигнальная башня. Но там идёт противостояние заклинаний архимагов и в нём наши остатки отряда никак не могут помочь.

В странном отупении я бездумно наблюдал за суетой, что развернули офицеры в форте. Искали живых защитников, хотя моя Сеть говорила, что они все мертвы. Оглядывали в артефакты долину, ища уцелевших жителей, хотя ясно было, что там надежда лишь на чудо. Хотя можно верить, что кто-то сумел спрятаться в тех же каменоломнях или погребах. Стаскивали целые походные пайки, снаряжение. Размещали раненных, пытались навесить створку ворот, словно собирались и впрямь держать здесь оборону.

Из омута апатии меня выдернул мрачный голос Ларига:

– Ты чего тут стоишь со скорбным лицом? Здесь все бы хотели упасть и рыдать. Особенно те бойцы, у которых семья в пригороде жила. Им я дело нашёл, чтобы думали меньше, а тебя что? Пнуть, чтобы ты делом каким занялся?

Я встряхнулся, приходя в себя. Перенёс Сеть на дорогу, сгущая её для поиска невидимок, махнул рукой Гвардейцу, отправляя его на помощь бойцам в воротах, ответил:

– Не нужно.

– Не раскисай.

Теперь я уже огрызнулся:

– Иди к тёмным!

– Попозже.

Этот намёк был интересней.

– Сделаем вылазку?

– Не сидеть же здесь?

Вздохнув, невпопад сказал:

– Жаль сигнал не подать в Лаот.

Но, похоже, об этом думал не только я:

– Жаль. Как в песках не выйдет?

– Нет. Огневик сказал, что у вас есть таблица видимости.

– Есть, – скрипнул зубами Лариг.

Я снова вздохнул, стянул шлем, оставшись в подшлемнике и размял замёрзшее лицо:

– Но мы всё равно попробуем, может здесь уголь есть. Ладно, что там?

Лейтенант оглянулся на крепость, ответил:

– Опять напали изнутри. Началось всё в казармах и на постах. Зубастые. Уже потом они бросились в долину и выломали ворота наружу.

Я с ненавистью процедил очевидное:

– Давно готовились, всё о нас знали.

Лариг кивнул:

– Что-то нужно?

Но я уже не слушал лейтенанта. Здесь, сразу за воротами тоже лежали обломки дилижанса с растерзанными ездовыми химерами. Обычными гардарскими, честно рождёнными от постепенно изменённых животных, а не выращенные за пару месяцев из яиц насекомых или слепленные извращённой Жизнью из кусков разных существ. Бойцы разрубили постромки и оттянули туши в сторону, теперь принялись за саму лежащую на боку карету, подняли с земли оторванную дверь, оттаскивая её в сторону. Дверь со знаком змеи медиков.

Это карета из госпиталя Пеленора, только переведённая на санный ход! Та, на которой выезжают на вызовы по дальним селениям и фортам!

Я не осознал, как провалился в Сах, не помнил, как оказался возле дилижанса. В себя пришёл, уже разгребая снег среди обломков ящика для вещей, что раньше крепился к задку. В моих руках лежал приметный кусок твёрдой, почти деревянной кожи. Оторванный чьими-то зубами угол чемодана, который я легко узнал бы из тысяч других. Созданный моими руками.

– Аор! Аор!

Я дёрнул плечом, сбрасывая чужую руку с него. Обернулся. Солдаты отскочили и замерли в стороне. Возле дилижанса, перевернув его и придерживая на весу за скамью возницы, стоял Гвардеец. Докричаться до меня пытался Лариг, а вот огневик стоял в отдалении и явно держал наготове какое-то плетение, характерно отставив руку. Я оскалился ему в лицо:

– Ты уже не видишь, исправен или нет чужой амулет?! На мне их три!

Лариг снова встряхнул меня за плечо.

– Успокойся!

И я снова сбросил его руку:

– Я спокоен.

– А я говорю – успокойся! С чего ты решил, что здесь была Маро? Ты же сам говорил, что её выезды очень редки.

Я сжал в кулаке толстую кожу, на которой сам выводил узор из васильков:

– Даже если её здесь не было, что с того?

– К ночи мы ударим по краю их лагеря. Отомстим за погибших!

Ударим и отомстим…

Там тысячи химер… Скольких мы убьём? Сотню, две? А потом они навалятся на нас, и мы умрём или сбежим, если сумеем. Если захотим бежать. Разве это месть?