Теперь и сам Партридж слегка откинулся назад. Кольт калибра.38 в крестовидной кобуре находился совсем рядом.

«Хватит осторожничать, — решил Партридж. — Раз уж ты взял первый аккорд, то теперь самое время сыграть мелодию на всю катушку».

— Да, — продолжил он, — за всю жизнь я не встречал более мерзких и жалких трусов, чем эти охотники за головами. Такие люди могут мать родную продать за две монеты. Я лучше столкнусь с безумными грязными копателями или пьяными, разъярёнными индейцами. У них, по крайней мере, есть собственный кодекс чести и хоть какие-то убеждения.

Он покачал головой, словно все это вызывало у него отвращение, и сплюнул в грязь.

— Нет, господа, эти охотники за головами — не что иное, как грязные, бесхребетные, копошащиеся в мусоре свиньи. Они лижут задницу любому, у кого есть доллар за душой. Вот такие они. Если бы я бросил пятак в выгребную яму, эти сукины дети устроили бы драку, кто первый туда полезет. А почему бы и нет? Побарахтаться в дерьме? Черт, да это их естественная стихия!

И снова выражение лица Розмана практически не изменилось: он лишь слегка приподнял бровь и поджал губы, но в остальном мужчина умел держать себя в руках. Ещё чуть-чуть — и он вспыхнет от внутреннего напряжения. Но Партридж видел, что всё это — маска: в глазах Розман, как масло в чане, кипел гнев.

Кронер сидел, потупив взгляд. В первую секунду он бросил взгляд на Розмана, но тотчас его отвёл и уставился в землю, ожидая только знака от старшего товарища.

А Уитерс? За ним наблюдать было интереснее всего. Лицо у него сморщилось и напряглось, как корсет толстой дамы, готовый разлететься на куски во всех направлениях. Он выглядел так, словно кто-то засунул ему в рот какашку и заставил жевать.

На секунду-другую воцарилась тяжелая, задумчивая тишина, но она была заряжена электричеством, как воздух перед ударом молнии. Высоко в горах низко и протяжно завыл волк.

Уитерс сплюнул табачный сок в огонь.

— Чертовски неприятно говорить такое человеку, который провел большую часть своей жизни, охотясь за преступными отбросами вроде вас, мистер Партридж. Если, конечно, вы не пытаетесь нарваться на пулю.

Розман не сводил с него взгляд.

— Награду выплатят одинаковую и за живого, и за мёртвого.

Кронер облизнул губы.

— Но он сказал…

— Закрой пасть, — предупредил его Уитерс.

Все раскрыли свои карты, и то, что произошло дальше, конечно же, было неизбежно.

Розман был слишком осторожен, слишком сдержан, чтобы вслепую тянуться за пистолетом. Кронер не собирался ничего предпринимать, пока кто-то другой не сделает это первым. А значит, оставался Уитерс, у которого мозгов и выдержки было не больше, чем у шавки с застрявшими в заборе яйцами.

Он двигался быстро, но неуклюже.

Партридж откинулся назад и одновременно выхватил револьвер. Когда пуля Уитерса пролетела над его головой, Партридж всадил свою прямо ему в горло. В его адамовом яблоке образовалась аккуратная дымящаяся дырочка.

Уитерс упал как раз в тот момент, когда Партридж ударился спиной о землю. К этому времени Розман уже стрелял, и его первые два выстрела полетели в молоко. А к тому времени Партридж уже всадил одну пулю ему в грудь, а другую — в живот Кронеру. Третья пуля Розмана, выпущенная в тот момент, когда он уже падал, огнём прожгла предплечье Партриджа.

На этом всё и закончилось.

Кронер стонал и давился кровавой пеной. Бедняга даже не нажал на курок. И вот теперь он был убит выстрелом в живот, и ему предстояла медленная и мучительная смерть.

Партридж поднялся на ноги; ткань на предплечье пропиталась кровью. Он посмотрел на Кронера, который все еще не выпускал «кольт», хотя и не целился больше, прижимал его к продырявленному животу.

— Бросай, — сказал ему Партридж. — Или умрешь гораздо быстрее, чем того хотел Господь.

Кронер резко всхлипнул и послушно выпустил пистолет, отпрянув от него и скрутившись в позу эмбриона; его руки и живот превратились в алую пузырящуюся массу.

Партридж перевёл взгляд на Розмана.

Уитерс был однозначно мертв; он лежал среди камней и грязи, широко раскрыв глаза и рот, как попавший в капкан бобёр. Издалека казалось, будто на шею ему намотан темно-красный платок.

Но Розман был ещё живой. Еле дышащий, но живой.

— Ну, что? — обратился к нему Партридж. — Хочешь исповедоваться? Я могу отпустить тебе грехи здесь и сейчас.

Розман неподвижно смотрел на звезды над головой. Но он дышал и все время сглатывал, как будто пытался что-то удержать внутри. Передняя часть его куртки была мокрой от крови и почерневшей от воспламенившегося пороха. Ему недолго осталось жить в этом мире. Правое легкое свистело, развивался пневмоторакс, а вытекавшая кровь была алой, артериальной.