– Да.

– Невзирая на то, что у вас еще не было подозрений?

– Когда человек уезжает так далеко, он должен побеседовать со своими поверенными. Это естественно.

– Вы беседовали с ними о вашей жене?

– И о ней и о других делах.

– Что же вы сказали им о вашей жене?

Динни опять подняла глаза. Ей было все омерзительнее видеть, как травят человека, пусть даже ее противника.

– По-моему, я сказал только, что она остается здесь у своих родителей.

– И это все?

– Возможно, я прибавил, что наши отношения усложнились.

– И это все?

– Помнится, я сказал еще: "Пока что не представляю себе, чем все это кончится".

– Готовы ли вы подтвердить под присягой, что не сказали: "Я, может быть, поручу вам установить за ней наблюдение".

– Готов.

– Готовы ли вы присягнуть, что не сказали вашим поверенным ничего, наводящего их на мысль о желательности для вас развода?

– Не могу отвечать за мысли, на которые навели их мои слова.

– Попрошу не отклоняться в сторону, сэр. Упомянули вы о разводе или нет?

– Не помню.

– Не помните? Сложилось или не сложилось у них мнение, что вы намерены начать дело?

– Не знаю. Я сказал им только, что наши отношения усложнились.

– Мы это уже слышали, и это не ответ на мой вопрос.

Динни увидела, как судья высунул голову.

– Мистер Инстон, истец показал, что не знает, какое мнение сложилось у его поверенных. Что еще вы хотите услышать?

– Милорд, существо порученного мне дела, - я рад возможности кратко резюмировать его, - сводится к тому, что, как только истец так или иначе вынудил свою жену покинуть его, он решил развестись с ней и был готов схватиться за любой предлог, могущий послужить основанием для развода.

– Что ж, вам предоставлено право вызвать его поверенного.

– Ваша милость!..

Этот краткий возглас прозвучал так, словно адвокат собрался пожать плечами, но передумал и переложил этот жест на слова.

– Хорошо, продолжайте.

Динни со вздохом облегчения уловила заключительные нотки в голосе Инстона "не-заткнешь-за пояс".

– Итак, хотя вы начали дело, основываясь только на сплетнях, и осложнили его, потребовав возмещения ущерба от человека, с которым не сказали и двух слов, вы пытаетесь внушить присяжным, что вы терпимый и благоразумный супруг, чье единственное желание - вернуть жену обратно?

Динни в последний раз подняла глаза на лицо Корвена, скрытое под еще более непроницаемой, чем обычно, маской.

– Я вовсе не намерен что-либо внушать присяжным.

– Очень хорошо!

За спиной девушки зашуршал шелк мантии.

– Милорд, - произнес неторопливый звучный голос, - поскольку мой коллега придает этому такое значение, я вызову поверенного истца.

"Очень молодой" Роджер, перегнувшись к Динни, шепнул:

– Дорнфорд приглашает вас всех позавтракать с ним...

Девушка почти ничего не ела: она испытывала нечто вроде тошноты. Такого ощущения не вызывало у нее ни дело Хьюберта, ни расследование смерти Ферза, хотя и то и другое стоили ей гораздо больших страхов и волнений. Она впервые столкнулась с той безмерной злобой, которая сопровождает тяжбу между частными лицами. Упорное стремление уличить противника в низости, злонамеренности, лживости, проявлявшееся в каждой реплике перекрестного допроса, тяжело сказывалось на ее нервах.

Когда они возвращались в суд, Дорнфорд заметил:

– Я знаю, каково вам сейчас. Но не забудьте, что процесс - своего рода игра: обе стороны подчиняются одинаковым правилам, а судья присматривает, чтобы они их не нарушали. Я много раз прикидывал, нельзя ли устроить все это по-другому, но так ничего и не придумал.

– Посидев на таком процессе, перестаешь верить, что в мире есть что-нибудь до конца чистое.

– А я вообще в этом сомневаюсь.

– Здесь даже Чеширский кот разучится улыбаться, - отозвалась Динни.

– Здесь не улыбаются, Динни. Эти слова следовало бы высечь над входом в суд.

То ли благодаря этому краткому разговору, то ли потому, что она уже притерпелась, Динни легче перенесла дневное заседание, целиком ушедшее на простой и перекрестный допрос стюардессы и агентов частного сыска. К четырем часам допрос истца и свидетелей обвинения закончился, и "очень молодой" Роджер подмигнул Динни с таким видом, словно хотел сказать: "Сейчас суд удалится и я позволю себе взять понюшку".

XXX

Возвращаясь в такси на Саут-сквер, Клер долго молчала и, лишь когда машина поравнялась с Большим Бэном, вдруг заговорила: