Бесформенная, огрузлая фигура финансиста, отливающая бледностью плешь, невидимый стотонный груз на его плечах могли бы разжалобить кого угодно, но во дворе арефьевской усадьбы таковых не оказалось… Коркин, шатаясь, вошел в гараж и Воробьев прикрыл за ним дверь.

— Этого он никогда не сделает, — сказал Голощеков. — Слишком тонка кишка.

— Зато прекрасно работают файлы, — проговорил Арефьев. — Он не может не понимать, что у него другой колеи просто нет.

— Он скорее от страху околеет и мы не услышим выстрела, — предположил Чугунов.

— Суше смерть будет, — Воробьев в нервности присел на лежащие у стенки гаража протекторы.

Звук выстрела «браунинга» не сильный, но когда он прозвучал, Арефьев вздрогнул, словно над ухом громыхнули из ружья.

Первым в гараж ринулся Голощеков. Коркин, скукожившись, лежал на цементном полу между машинами. Он был еще жив — перебирая ногами, скреб пальцами каменную твердь.

— Этот придурок стрелял в сердце, — сказал с досадой Воробьев. — Чтобы пробить такую тушу, нужен артиллерийский калибр.

— Пожалел свою башку, — Голощеков неотрывно смотрел на Коркина.

Арефьев взирал на своего финансового бога, как он иногда, в хорошем настроении, величал Коркина.

— Где Зинич? — обратился он к Воробьеву. — Пусть завернет тело в брезент и отвезет к его новому хозяину.

— Да он еще живой, — волнуясь, сказал Голощеков.

— Не думаю, — Чугунов наклонился над Коркиным и стал щупать пульс. — Пощупай ты, Вадим, — обратился он к Воробьеву.

— Он готов на сто процентов, это видно и без пульса, — начальник безопасности вытащил из кармана сотовый телефон и связался с Зиничем.

Когда тот явился, — эдакое микропохоронное бюро, — Арефьев распорядился:

— Возьми с собой близнецов и отвези труп к усадьбе Расколова. Оставьте тело у ворот, а в карман положи один рубль. Это ему красная цена…

Вдруг тело Коркина дернулось, рука конвульсивно отлетела к колесу и нога, обутая в стоптанную обувь, вытянулась и несколько секунд мелко вибрировала, словно подключенная к току высокого напряжения. И вдруг в одно мгновение опала, утихла, пальцы на руке скрючились, сжались и покрылись безжизненной полудой.

— Легко умер, мерзавец! — Голощеков вытащил из кармана носовой платок и прикрыл им лицо Коркина.

В тот же вечер Арефьев созвонился с Фрезером и попросил того приехать. Однако вместо него в Опалиху прибыл уполномоченный Совета Отар Чутлашвили. Прежде чем начать разговор по существу, гостю была показана видеопленка, на которой был зафиксирован допрос и признания Коркина. Это была явка с повинной и комментарии к ней.

Чутлашвили темпераментный человек и уже через секунду придумал для Расколова кару. Однако обошелся без развернутых декларативных пассажей.

— Расколов, конечно, худший отброс рыночных отношений, — горячился грузин, — и было бы глупо ему прощать такие выверты.

— Что ты, Отари, предлагаешь? Посадить этого мерзавца на пятнадцать суток?

— У вас, наверное, найдется еще одна копия этого фильма, который мы только что просмотрели?

— Это не проблема, завтра к десяти утра будет хоть дюжина копий…

— Достаточно одного экземпляра. Через нужного человека передадим кассету солнцевской группировке, пусть все знают, чем занимается их казначей…И все! Это будет для него пострашнее киллера…

— Но ведь только мы с тобой такие вещи не решаем, — Арефьев отошел к барчику за «Алазанской долиной». Это вино особенно с удовольствием пьется в темные осенние вечера.

Грузин, поднявшись с кресла, и, опираясь на трость с узловатой рукоятью, сказал:

— Я это согласую с Ионовым и Фрезером. Мы Расколову устроим Нюрнбергский процесс…или суд Линча.

— Боюсь миропорядок от этого не изменится, — у Арефьева занозисто заныло в правом боку. — Кому мне отдать деньги, которые мы нашли у Коркина дома?

— Положи на свой счет, это тебе за причиненный моральный ущерб в особо крупных размерах…Он бы твои бабки разбазарил, о чем тут говорить…

— Подозреваю, что после этого мне придется воевать, как минимум, с десятью бандами, а для этого я, пожалуй, уже не гожусь.

— Отличное вино, — сказал Чутлашвили. — Словно и впрямь попал в Алазанскую долину. — И без перехода: — Но ты, Герман Олегович, в ближайшее время будь повнимательнее, раненый кабан иногда бывает чрезвычайно опасен. Раскол наверняка захочет реваншироваться…