Она бежала туда, где уже распахивались створки ворот, ждавшие, когда их толкнут навстречу мертвенному сиянию. Быстрее, быстрее: к фигуре виспа, шевелившейся в овале света, размытой меж реальным и призрачным, меж небом и землёй, с изумрудным огнём, сияющим в лодочкой сложенных ладонях — так похожей на человеческую.

К Арону, ведомому голосом, слышным ему одному.

На миг Таша увидела его взгляд — в котором мешались нежность и страсть, и мольба, и восхитительный, какой-то благоговейный трепет.

На миг увидела его лицо — просветлевшее, улыбчивое, такое доверчивое…

И с рычанием, клокочущим в глубине горла, прыгнула вперёд: между Ароном и существом, притворившимся тем, кем быть не могло.

Он мой, тварь!

Арон за её спиной осел на землю, глядя в никуда.

Таша смотрела на тварь, застывшую в замешательстве. Смотрела, утробно рыча, чувствуя, как собственническая ярость хищника захлёстывает почти с головой.

Не отдам, рычала львица. Мой, не отдам!

Грань, твердила Таша. Грань между собой и зверем. Не растворяться в этой ярости, не растворяться в животном…

Пусть даже сейчас это тяжелее, чем когда-либо.

Тварь отступила, нет — отплыла назад. Свет в её ладонях померк до искры в левой руке: так, что Таше вдруг стали видны полупризрачные черты, длинное платье и волосы цвета ночного неба.

Безумно знакомые.

— Малыш, ну всё, — в голосе словно блеснули знакомые тёплые лучики. — Пошалила и хватит.

Таша замерла.

Глазами львицы ошеломлённо уставилась на женщину, застывшую в зарослях пушицы.

Нет. Этого не может быть. Это не она.

Это не…

— Малыш, как ты можешь рычать на маму?

Сознание обволакивало ласковой паутиной.

Мама. Живая. Здесь, прямо перед ней. И сходство было пронзительным до боли: даже запах тот же.

Как? Какие силы могли вернуть её? Таша сама видела тело, сама копала могилу, сама…

…это висп, Таша! Висп, нежить, болотная тварь!

— Таша, хватит, а то обижусь!

Уши помимо воли виновато прижались к голове.

Что это она, правда? Всё хорошо, мама жива, то был только кошмар…

…это! Не! Твоя! Мать!

Голос разума едва пробивался сквозь тёплые убаюкивающие шёпотки.

Таша пыталась вновь оскалиться. Тщетно. Она не могла навредить матери. Не могла бороться с тем, что стремительно усыпляло её сознание.

Зато зверь внутри неё — мог.

Зверь, бешенство которого она чувствовала даже сейчас.

— Таша…

Чарующие вкрадчивые щупальца тянули за кромку здравомыслия.

У неё оставались доли секунды, длившейся вечность.

Отпустить разум. Довериться инстинктам. Без страха, без предрассудков, без знаний.

Зверя не обманешь личиной.

Зверь видит суть.

…«не уступай зверю в себе, иначе он потом не уступит тебе»…

Я помню, мам, подумала Таша: на грани отчаяния, на кромке ускользающего разума. Я помню.

Но иначе я убью всех, кто мне дорог.

Львица обречённо прикрыла серебряные глаза…

…и открыла — серые, стекленеющие в бездумной ярости.

В следующий миг она взвилась в прыжке. Секундное промедление не ожидавшей этого твари позволило ей обрушиться на виспа, повалив монстра на землю, вонзив когти до самых подушечек лап — и львица сомкнула челюсти на чёрном горле.

Холодная зелень померкла. В белых звериных лапах корчился бесформенный монстр — словно огромная расползающаяся лужа болотной тьмы, и лишь лицо ещё хранило человеческие черты: резкие, неправильные, страшные. Два длинных щупальца били по земле, на конце одного из них, где-то в глубине полупрозрачной сгущённой черноты, ослепительно сияла зелёная искра.

Этим щупальцем висп и впился в шкуру львицы. Прямо в правое плечо — так, что хрустнула кость, кровью запачкав светлую шерсть.