Шрифт:
Спрятавшись за углом, он смотрел, как пацан стучался в обшарпанную, перекосившуюся дверь, как выглянула тетка и что-то пролаяла в ответ на заданный вопрос. Потом он пропустил пацана, проследил, не идет ли кто следом, и только тогда догнал.
– Опять телка? – издевательски спросил пацан. – Видно, ты его грохнуть хочешь! Не ты один, его и тут искали! Только он давно переехал... С полгода как... Информатор деловито сморкнулся.
– Бабка злющая! Говорит – дом купил, а ее с собой не взял. Сука парашная, говорит... – с явным удовольствием выговорил он. – Давай полтинник!
– Сейчас. Зайдем в подвал, пересчитаем, – Алекс протянул руку к тонкой шее.
Пацан шарахнулся в сторону.
– В какой подвал? Никуда я не пойду!
– Ну на чердак. Мне без разницы. Лишь бы не видел никто.
– Ах ты пидор! Как чувствовал!
Отбежав на безопасную дистанцию, он стал искать камень, но Алекс похлопал себя по боку, и пацан мгновенно исчез. Он хорошо знал жизнь во всех ее проявлениях.
Светке Алекс ничего рассказывать не стал. Повалившись на разболтанную скрипучую кровать, он погрузился в размышления. Поиск ведется широкомасштабный. Как они могли узнать адрес Кривули? Никто из его знакомых не знал, где он живет! Или кто-то знал?
Внезапно Алекс подумал, что сам знает о товарище очень мало. Ну когда-то сидел. Какое-то соучастие. Но за «какое-то соучастие» малолетке не дадут восемь лет! А кто-то болтал, что он проходил по делу «Призраков»... Сколько времени прошло, а ту банду до сих пор помнят: видать, хорошо город поставили на уши! Может, сейчас Колдун заставит их забыть – вон как расшумелся!
Вовчик любит рассказывать про зону, но про то, что было до нее, молчит крепко. Почему? И чем он занимается? Массажный кабинет – это так, отмазка, два-три часа в день... А остальное время? В последнее время появились бабки, как-то болтнул, что машину хочет купить, теперь вот дом... На какие шиши? Массажем столько не заработаешь, даже если руки до костей сотрешь... И оружие... Зачем оно массажисту? И стрельнуть в упор в башку ему ничего не стоит, причем не чужому охламону, а своему парню, с которым накануне пил и девок драл... И уверенность в своих силах: ни рэкетиров не испугался, ни Желтого... Кому-то он звонил, когда Каратист убежал, потом сказал, что его не поймали... Значит, посылал кого-то ловить? Непростой человечек Вовчик, ох непростой...
Получив записку от Колдуна, Печенков чуть не наделал в штаны. Он знал, что это не простая угроза: смертные приговоры в группировке исполнялись не в пример четче и быстрее, чем приговоры суда. Но здесь явное недоразумение: он ничего не сказал! Он держал язык за зубами, лишь прогнал фуфло, назвав соучастниками тех, кто еще только проходил испытание, к тому же и Фитилю, и Самсону это было уже все равно... Может, на него повесили вину за их смерть? Но он никакого отношения к ней не имеет и, почему обоих зарезали рядом с ИВС, не знает... Это просто совпадение! Но про совпадение никто слушать не будет, его вообще не будут слушать, задушат ночью удавкой и подвесят – экспертизы в тюрьме не отличаются тщательностью: раз висит, значит, повесился.
Долго мучиться сомнениями и страхами Печенкову не пришлось, его вызвал сам начальник оперчасти Стариков, по кличке Цербер. У главного кума была грозная репутация, зеки его боялись, и все знали – по пустякам Цербер не дергает, для этого есть четыре опера, с которыми обитатели СИЗО в основном и имели дело.
Вопреки рассказам, выглядел Цербер добродушно и встретил следственно-заключенного приветливо, почти дружески.
– Молодец, Миша, что раскололся, – улыбнулся он. – Этих мудаков в камере не послушался и правильно сделал.
Печенков вытаращил глаза.
– Что удивляешься? У вас еще не завоняло, а я уже знаю, кто пернул! Они говорят, надо стойку держать, «закону» следовать... А сами и колются, и стучат друг на друга, только успевай записывать! Вон, видишь, сколько набралось!
Цербер похлопал пухлой ладошкой по толстой папке.
– А тебе за сотрудничество со следствием поблажка вышла! Вот читай, расписывайся!
Широким жестом главкум положил перед ним лист бумаги с машинописным текстом и печатью. Полупарализованный словами «сотрудничество со следствием», Миша стал читать. Перед ним лежало постановление об освобождении из-под стражи под подписку о невыезде.
– Ну, доволен? – Стариков встал, обошел стол и, улыбаясь от полноты чувств, обнял подследственного за плечи.
– Что застыл, дурашка? – ласково сказал он. – Расписывайся... Ничего не понимающий Печенков взял ручку.
– Гражданин начальник, разрешите обратиться, – в дверях стоял шнырь из хозобслуги. – Гражданин капитан прислал на уборку кабинета...
– Ты как посмел без стука войти! – побагровев, рявкнул Стариков. – Да я тебе, мерзавец, ливер отобью! Ты у меня зубы в руке носить будешь! Неделя карцера! Пошел вон!
Шнырь исчез. Но он видел, как Цербер по-отечески обнимал Печенкова, а тот подписывал какуюто бумагу. Через три часа об этом будет знать вся тюрьма, независимо от того, вернется шнырь в свою камеру или сразу попадет в карцер. А еще через день и на воле узнают, что Миша стучит Старикову лично. А факт освобождения это подтвердит на сто процентов.
Печенков хотел сбросить тяжелую руку со своего плеча, но не посмел: выбитые зубы и отбитые почки не оправдают его в глазах братвы. Впрочем, Цербер и сам убрал руку и вернулся на место.