Забрался на лежанку в каморе. Стал думать про Митьку.

Как-то он там, на охоте, рядом с князем, гостями его да Ларькой.

Беспокойно сделалось, боязно за Митьку.

Короток осенний день, а Треньке за неделю показался.

Вовсе стемнело, когда послышался отдаленный собачий лай и конский топот.

Рванулся было Тренька к двери, да на пороге и замер. Вспомнил строгий наказ: из избы — ни шагу. В сердцах, будто она всему виной, дверь ногой пнул:

— У-у-у, чтоб тебя! — И себя выругал: — Экий недогадливый! Поди Федор-то Богданович с Митькой, ровно волки голодные, приедут.

Поспешно в печь полез. Красный уголек нашел. Обжигаясь, поближе выкатил. От полена, что среди других возле печи валялось, оторвал завиток бересты. Поднес тот завиток к угольку. Задымилась, затлела береста, трепыхнулся язычок желтого пламени. Тренька горящий завиток — к лучине, воткнутой в светец. Вспыхнула жарко сухая лучина, осветила избу.

Тренька опять к печке. Чугунки со щами, кашей и мясом к уголькам подвинул, чтобы грелись.

Тут же спохватился:

— А Ласка с Бураном? Известное дело, накормят собак, да хорошо ли? — Потому, поколебавшись — понимал: от Федора Богдановича и от Митьки может крепко влететь, — отложил в отдельный чугунок каши с мясом и чугунок под лавку спрятал.

Сделавши теперь все как надобно, в нетерпении к стене ухо приложил: не услышит ли чего.

И услышал.

Ларька за стеной от хохота закатывается:

— С кем Митька тягаться захотел? Со мной! Верно говорят: кто дураком родился — умным не помрет!

Обмер Тренька. Вот она, беда-то!

— Митька! — что было сил закричал Тренька, едва Федор Богданович ступил в избу. — Митька где?!

Глянь — за спиной Федора Богдановича старший брат.

— Живой?! — кинулся.

Припухло лицо у Митьки. Под глазом большой синяк. На губах запеклась кровь.

— Ларька? — в страхе и негодовании воскликнул Тренька.

Ничего не ответил Митька. А Федор Богданович:

— Помолчал бы, Терентий.

Насупился Тренька.

— Я ужин согрел, — сказал со скрытой укоризной: мол, со мной и говорить не желаете, а я о вас подумал, позаботился.

— Молодец, — похвалил, хоть и не весело, Федор Богданович и принялся полевое охотничье платье менять на обыденное.

Засуетился, ободренный добрым словом, Тренька. Разом все на столе собрал для Федора Богдановича и Митьки.

— Л сам что? — спросил старший борзятник.

— Я, — Тренька глаза отвел, — вас не дождавшись, поужинал.

Федор Богданович, к Тренькиной великой досаде, уговаривать его не стал, а обратился к Митьке:

— Поешь, Димитрий.

Митька, сидя на лавке в дальнем углу, покачал головой.

Возвысил голос Федор Богданович, что случалось с ним очень редко:

— Кому сказано!

Митька к столу присел, словно через силу, ложку взял.

Встревожился Тренька, не иначе у Митьки с Ларькой драка вышла.

Расспросить бы. Да уж больно пасмурны оба, что Федор Богданович, что Митька. «Ладно, — решил, — — подожду малость». И спохватился: Фодор Богданович с Митькой — худо ли, хорошо — ужинают. А Ласка с Бураном как?

Поерзал на сундучке, где сиротливо притулился. И будто между прочим:

— Я тут малость каши не доел, так, может, отнесу Ласке-то с Бураном.

Набегались, поди, тоже есть хотят.

Разом опустили ложки Федор Богданович с Митькой. На Треньку уставились так, что у того душа прямехонько в пятки.

Проглотил слюну Тренька:

— Немного оставил, самую малость... — и полез под лавку за спрятанным чугунком. Тряпицу, коей чугунок обернут был, чтобы не остыл, развернул. — Вот...

У Федора Богдановича скулы, кажись, сами собой заходили.

Бухнулся Тренька на колени. Заплакал.

— Не ел я кашу! Провалиться мне на месте, коли вру. Неделю голодовать буду, не гневайся только. Жалко мне Ласку с Бураном. Для них оставил...

К борзятникову сапогу прильнул:

— Ну, прибей, поколоти, что ли, только не гляди так!

— Встань, Тереня, с полу, — приказал Федор Богданович.

Встать не встал Тренька, а глаза с опаской поднял.

Федор Богданович темнее прежнего. А у Митьки по щекам слезы текут. Сколько помнил себя Тренька, отродясь такого не видал, крепким, словно кремень, всегда был Митька.

— Вот что, парень, — продолжал Федор Богданович, — ставь чугунок на стол да принимайся за него. Не нужна твоя каша Ласке с Бураном. — И, отвечая на Тренькин немой вопрос, пояснил: — Уступили рытовскому кобелю Смерду в волчьей травле. Потому удавлены, по княжьему приказу, на осиновом суку. Нет их более — ни Ласки, ни Бурана...