— То разговор совсем другой, — тучи сбежали с приказчикова лика. — Тут всегда государь-батюшка Иван Матвеевич поможет. Он о своих крестьянах, ровно о детях, печется. Кончится мучка — из барских амбаров возьмешь сколько надобно.

— Верно, — от двери донесся угрюмый голос дядьки Николы, — возьмешь один мешок, а отдай — два.

Как вошел — не заметили.

Обернулся Трофим. Нахмурился.

— Не с тобой речь и не о тебе. Почто в чужой разговор встреваешь?

И до тебя черед дойдет.

— Потому и встреваю! — озлился дядька Никола.

Бабушка вмешалась:

— И впрямь, Никола, помолчал бы. Без тебя голова кругом идет.

С Трофимом-то Степановичем ладом потолковать надобно.

Короток был, однако, разговор у приказчика Трофима с крестьянами.

Солнышко за полдень не успело перевалить, выезжала со двора подвода, груженная мешками. И на ней, почитай, три четверти того, что собрали с трудом великим Тренькины родные с землицы скудной.

Дед, должно, чтобы шуткой горе скрасить, сказал:

— Вот, Терентий, не нашел ты клада, оттого все беды наши.

Шмыгнул Тренька носом:

— Я-то нашел. Да что толку? Пустяки в туеске оказались. Железки словно бы горелые...

Постой, Тереня, — насторожился дядька Никола. — Какие такие железки? Какой туесок?

Хмыкнул Тренька, рукой махнул:

— Сказано же — пустяковые вовсе. Себе только одну и оставил.

Стал расспрашивать дядька Никола, на что те железки похожи были да размера какого. Рассказал Тренька. Дядька Никола племянника к себе притянул, руки на его плечи положил.

— Слышь, Тереня, ты эту железку найди непременно.

— Ладно, — сказал Тренька беспечно. — Погляжу на досуге.

— Нет, Тереня. Ноне же сыщи, сейчас прямо.

Тренька на дядьку Николу уставился: не смеется ли тот, не шутит?

А дядька Никола легохонько Треньку за плечи потряс:

— Ну, племяш, вспомни, куда ты ее деть али положить мог?

Задумался Тренька. Принялся соображать, где и когда ему железка на глаза попадалась в последний раз.

Бабушка головой покачала:

— Ты, Никола, мужик взрослый, а ума иной раз словно у дитяти годовалого.

Хлопнул себя по лбу Тренька:

— Дядька Никола, да ты на той железке сидишь! Я ее под лавку сунул, ножка сильно шаталась.

Поднялся дядька Никола, рукой под лавкой пошарил, железку вынул.

Глянул на Тренькину находку да тут же на лавку и сел.

— Может, годится на что? — вытянул шею Тренька.

А дядька Никола тяжелую черную палочку в руках крутит и улыбается: впрямь, точно малое дитя али вовсе как дурачок.

— Ты что? — встревожился Тренька.

Засмеялся дядька Никола:

— Свободные мы теперь люди, Торопя. Вот что!

Воззрились все на дядьку Николу с изумлением. А он:

— Ну, дорогие родственники, теперь не страшнее нам половодья минувшего Иван Матвеевич Рытов! Племяш и правда клад нашел!

Всплеснула руками бабушка:

— Горе у людей, у самого не радость, а он пустое балабонит...

А дядька Никола заливается счастливо, словно впрямь умом повредился.

Тренька от дядьки Николы попятился даже. Потом обиделся, заворчал:

— Экую потеху нашел. Сам велел железку сыскать, а теперь насмехается. Верно бабка говорит: балабон пустой!

За такие слова Треньке в другое время и от доброго дядьки Николы не поздоровилось бы. А тут дядька Никола сгреб его в охапку и давай тискать медвежьими своими ручищами. Отбивается Тренька, сердится:

— Да отстанешь ли, смола!

А дядька Никола знай себе хохочет.

Дед укорил:

— Это, милок, все одно, что над покойником веселиться — грех.

Перестал смеяться дядька Никола. Треньку отпустил. Деду темную тяжелую палочку-брусок протянул:

— Али не признаешь?

Дед Тренькину находку в руках повертел недоверчиво.

Дядька Никола у деда черную палочку опять взял, о рукав эту палочку потер.

Заблестела она, засветилась белым цветом.

Дед еще раз Тронькину находку перед глазами покрутил, на ладони прикинул. И точно своим глазам но веря:

— Постой, постой... Неужто но железо это?

— Не железо, Григорий Тимофеевич, — кивнул лохматой головой дядька Никола.

— А что же тогда? — Тренька на палочку уставился с любопытством.

— То, Тереня, — ответствовал дядька Никола, — слиток серебряный, гривна новогородская, из тех, коими гости-купцы богатые в давние времена платили за свои товары.