Шрифт:
— Что-то не очень Рытов на правду прежде глядел, — отозвался задумчиво дядька Никола.
Однако вечером и он повеселел. Принялся рассказывать о вольной жизни, что ждет их на далеких землях, богатых и щедрых. О том теплом крае, куда теперь лежит их путь-дорога.
Точно завороженный слушал Тренька дядьку Николу.
Не заметил, как и уснул.
И снился Треньке сон удивительный: будто идет он по шелковому лугу, что лежит возле речки. А в реке не вода течет — молоко, густое, теплое.
И берег у той реки из меда золотого, ровно янтарь, и сладкого...
Глава 18
ЗАПОВЕДНЫЕ ГОДЫ
— Проснись, Тереня! Проснись! — теребит мамка за плечо Треньку.
Неохота ему с дивным сном расставаться.
— Да ну тебя, маманя... — бормочет.
А мать свое:
— Очнись хоть чуток! Уходим мы все...
Садится Тренька на полатях, глаза удивленно протирает.
— Куда, маманя?
— Всем, кроме детей малых, приказано идти в Осокино тотчас же. Мирон от барина прискакал, во дворе ждет. Сказывает, писцы царские велели.
— Я как же? — У Треньки сна и в помине нет.
— Дома побудешь. Тришку вон Настасья привела.
— Нет, — решительно возражает Тренька. — С вами пойду! — и с полатей прыгает.
— Ладно, — соглашается дядька Никола. И он, оказывается, в избе. — Оставайся, Настасья, с дитятей. Обойдутся, чай, без тебя.
Хмуро ноябрьское утро. Дождь сеет. Под ногами чавкает грязь. Вязнут в грязи ноги, разъезжаются. Холодно, зябко Треньке. Позади, стражем конным, угрюмый холоп рытовский Мирон. На все вопросы у него ответ один: «Не ведаю!»
Пока до Осокина дошли, промок Тренька насквозь. Вода в лаптях хлюпает, за воротником ручейком холодным бежит. Разошелся дождь вовсю.
Урван, что за Тренькой увязался, тоже мокрый весь, будто в речке искупался.
В Осокине перед господским домам топчутся мужики и бабы, согнанные с убогих рытовских деревенек. Подле крыльца приказчик Трофим с ноги на ногу переминается. Как и у Мирона, на все у него один сказ:
— Знать ничего не знаю, православные. Потерпите.
Тревожатся крестьяне, переговариваются. Своим умом норовят дойти, зачем их собрали.
— Царю на военные дела деньги нужны. Вот и прислал людей, — сказал кто-то.
Здравой показалась мысль. Стали мужики головы ломать: сколько еще денег придется платить царю, а главное, где те деньги взять.
— А может, государь Иван Васильевич хочет долю крстьянскую облегчить и о том писцы объявлять будут? — какой-то мужичонка предположил.
Зашумели все, завздыхали:
— Кабы так!
Наконец растворилась дверь верхней горницы, вышли степенно писцы.
С ними дворянин государев Рытов.
Притихли все.
Рытов оглядел собравшихся, проверяя, точно ли его приказание выполнено. Доволен остался. Крикнул звонко:
— По делу великой важности собрал вас, крестьяне!
И склонился к высокому грузному писцу, должно главному:
— Изволь, Дмитрий Андреевич!
Писец вперед выступил, толстыми губами пожевал и начал голосом низким и хриплым:
— Ведомо вам, что многие годы воюет государь Иван Васильевич с соседними властителями. От той войны разорение учинилось и многие земли в запустение пришли. Потому повелел царь и великий князь Иван Васильевич описать те земли, с указанием точным, которые из них впусте лежат, а которые пашутся. А также кому те земли даны и кто на них живет...
Внемлют мужики и бабы затаив дыхание царскому писцу. А тот далее речь ведет:
— И дабы порядок в описании том нарушен не был, установил царь и великий князь всея Руси Иван Васильевич заповедные годы, в которые бы выход крестьян от одного помещика к другому запрещен был...
— Постой! — закричал дядька Никола. — Это что ж, теперь мы, стало быть, от Рытова уйти не можем? Так, что ли?
— Именно так, — спокойно, и недовольства не выражая, ответил писец.
— Помилуй! — Дядька Никола вперед начал проталкиваться. — Мы расчет с барином сделали, вчера сполна заплатили пожилое. Нам-то как же? Нас-то, верно, тот царев указ не касается?
Писец опять губами пожевал, видать, такая у него была привычка, на дядьку Николу в упор уставился и возвысил голос:
— Кто ты такой есть, чтобы царевы указы тебя не касались, а?
Зашумели мужики. А писец — здоровая у него оказалась глотка — рявкнул:
— Молчать! Царский указ читать буду!
Мужики, понятно, разом стихли. А писец развернул поданную ему бумагу и зычным голосом принялся читать:
— «Царь и великий князь всея Руси Иван Васильевич с боярами приговорил...»
Долго читал писец. Мало что понял Тренька. Все более на дядьку Николу поглядывал. А тот чем далее, тем лицом темнее делался.