— На кой ни на кой, а проверить их надо. Будут справно биться, завсегда водой уйдем. А побегут — и нам первая победа запишется.

— А ты, атаман, сам как думаешь? — Кольцо, бывший и при Барбоше всегда не первым, но вторым, и тут не желал выпячиваться, настаивать на своем. У Ермака давно сложилось впечатление, что и в поход он пошел, что называется, со всем миром, вслед за друзьями. Позвали бы на Каспий, тоже согласился. Ему было все равно, где и с кем воевать, лишь бы не сидеть на месте. У Мещеряка же чувствовалось извечное мужицкое стремление к правде, к спору, желание взять верх. Он недолюбливал ловкого и верткого Кольцо, хоть и не проявлял свое отношение в открытую.

— Ладно, — хлопнул кулаком по борту Ермак, — будем грести к берегу. Надобно проверить, кого по наши души направили. Не мы им, а они нам силами помериться предложили.

— Верно говоришь, — поддержал его Мещеряк.

— Твоя воля, атаман, — пожал острыми плечами Иван Кольцо.

Татарские конники убрались в глубь леса, едва казаки причалили к берегу. Начало смеркаться, и, верно, они решили дождаться утра. Ермак тут же велел есаулам в полутораста шагах от воды вырыть глубокие рвы, как это делалось на ливонской войне, когда пешие воины ждали нападения конницы. А потом, чуть подумав, велел вытаскивать струги и, повернув их бортами, укрепить впереди рвов, чтоб удобнее было укрыться от стрел и копий. Чуть в стороне натянули паруса, укрыли под ними бочонки с порохом, припасы, а в случае чего могли разместить там и раненых. По краям укрепленного лагеря расставили пушечки, снятые со стругов, подсыпав под них побольше земли, получилось некое подобие холма, с которого хорошо было выцеливать противника.

Приготовления закончили лишь к утру. Ермак несколько раз направлял в сторону леса Гришку Ясыря, чтоб разведал на месте ли конники, не ушли ли под покровом ночи.

— Дрыхнут, — сообщал тот, возвращаясь. — Эх, вдарить бы по ним сейчас, атаман, — мечтательно предлагал он, чуть подмигивая Ермаку, сидевшему у небольшого костерка.

— Успеешь еще, вдаришь. Утра только дождись, а то в лесу и без глаз остаться можешь. Как думаешь, сколько их там?

— Сотни три, а то и поболе. Как разобрать…

— Ладно, завтра увидим.

Казаки только задремали, прислонившись прямо к кучам земли, забравшись в поваленные, наклоненные на бок струги, как ударил походный барабан и чей-то испуганный голос закричал:

— Скачут! Скачут! Конники на нас скачут! Пока казаки вскакивали, продирали глаза, хватали пищали, высекали огонь, татарская конница прошла половину луга. Земля чуть подрагивала от дружного топота, будто где-то рядом собралась гроза и раскаты грома катились по воздуху, предупреждая зазевавшихся в поле людей о близости ливня. Но вслед за этим все нарастал режущий ухо визг летящих с поднятыми саблями всадников.

— Готовьсь! Целься ниже! Стреляй в коней! — закричал что было силы Ермак, перекрывая многоголосый визг и конское ржание. Он стоял возле одной из пушек, ближе к устью речки, откуда можно было ожидать прорыва основной массы всадников, когда их завернут от центра.

Раздались первые выстрелы, потом еще и еще — и пошло щелкать, хлопать, потрескивать, похрустывать… И визг скачущих тут же сменился воем раненых, криками ужаса, когда упавший на землю человек попадает под копыта скачущих сзади лошадей и гибнет медленной, мучительной смертью.

Едва дым слегка развеялся, то казаки увидели, что первый ряд нападающих был смят, на земле билось с полсотни коней и столько же воинов ползли, корчились, стонали, тянули руки к своим. Остальные, круто развернувшись, ушли резко в сторону, пытаясь найти слабину в казачьей обороне, но всюду встречали вспышки выстрелов, взлетающие вверх клубы пищальных дымков.

В ту сторону, где стоял во весь рост Ермак, неслось десятка три всадников, выставя вперед длинные копья, упрятав головы в гривы коней.

— Пали! — крикнул он пушкарю Ивашке Лукьянову, что прибился к ним от строгановских городков. Пушечка подпрыгнула и так бухнула, что заложило уши. Ермак спрыгнул с вала, держа саблю наготове. Но когда дым рассеялся, то увидел, что всадники, не доскакав до них, повернули обратно, напуганные громовым пушечным раскатом. Он взобрался вновь на земляной холм, оглядел подступы к лагерю. Пока еще ни один из нападавших не сумел даже близко подобраться к перевернутым стругам. Прикинув, как бы он поступил на их месте, Ермак подумал, что они или отойдут назад и дадут казакам спокойно уйти, или начнут издали осыпать их стрелами, а потом попытаются все же наскочить, выявив наиболее уязвимые места в обороне.

— Приготовить щиты! — прокричал он, и казаки выставили перед собой связанные ночью из гибких таловых прутьев большие щиты. Настал самый решительный момент боя.

Мухамед-Кул вернулся обратно на пригорок и едва смог разжать стиснутые на сабельной рукояти пальцы. Его трясло от бешенства и стыда, что так неудачно начал бой, понадеявшись на беспечность казаков.

— Нечестивые псы! — скрипел он зубами. — Укрылись за своими лодками и не пожелали встретиться в честной схватке! Но ничего, я выкурю вас, хитрых лисиц!