[9] Будь готов! (англ.) — скаутский девиз.

[10] Группа «А» Седьмого управления КГБ СССР. Больше известна, как отряд «Альфа».

Глава 3.

Понедельник 13 октября 1975 года, день

Первомайск, площадь Ленина

Темно-серая окраска Дома Советов отдавала в синеву, как шаровой колер боевых кораблей. Да и крутая лестница у подъезда райкома отдаленно напоминала парадный трап. Обойдя парочку «волжанок» статусной вороной масти, толокшихся у тротуара, я поднялся на борт «крейсера», державшего курс к коммунизму.

— А где мне найти Николая Ефимовича?

Весьма целеустремленная женщина с кипой бумаг, тяжело ступавшая в ужасных туфлях на платформе, даже головы не повернула.

— Третья дверь налево, — бросила она, печатая шаг и поневоле рождая ассоциации с непарнокопытными.

«Не стоит благодарности», — решил я и постучался в указанную дверь.

— Можно?

В довольно тесном кабинете, но с высоким потолком, обнаружился антикварный стол, сколоченный годах в тридцатых. Мебельный раритет был заставлен телефонами и завален папками, а за ними прятался глыбоподобный мужчина с глазами цвета увядших незабудок.

— Николай Ефимович?

— Угадали, юноша, — улыбнулся второй секретарь, выпрямляясь. — Он же Ефимыч, он же товарищ Виштальский… Но остановимся лучше на первом варианте. А вы, конечно, Михаил Гарин?

— Он же Михаил Петрович, — подхватил я, кое-как справляясь с неловкостью, — он же Миша.

Виштальский весело рассмеялся.

— Присаживайтесь, Миша, — Николай Ефимович решительно отодвинул папки, набитые бумагами. — Сима звонил мне, да я и раньше, конечно, слыхал о юном конструкторе микроЭВМ. Товарищ Данилин из обкома долго и обстоятельно вас расхваливал, а звонок Серафима лишь освежил мою память.

Я угловато, будто играя подростка, занял кресло для посетителей, и осмотрелся украдкой — обстановка кабинета многое может рассказать о своем хозяине.

М-да. С первого взгляда «раскрыть образ» у меня не вышло. Вдоль стен выстроились невысокие книжные шкафы, чьи полки гнулись от тяжких томов. Потрепанные Гегель и Плутарх со множеством закладок, истертая подшивка «Науки и религии», словарь Даля, сборник «Математическая смекалка», невзрачные брошюрки с клеймом «Для служебного пользования»…

Полное собрание сочинений основоположника покоилось с миром на отдельной этажерке. И как тут угадать пристрастия?

Широкий подоконник окна, выходившего в сквер Победы, оккупировал развесистый куст с революционным названием «декабрист», зеленой копной выхлестывавший из дубового бочонка. А стены над книжными полками окончательно запутывали кое-как наклеенными плакатами. Ближе к двери — самое узнаваемое фото Че Гевары в беретке, черное на красном — вдохновенный команданте со взглядом идеалиста. Ему бы к хиппи примкнуть, «травкой» баловаться, а не герильей…

Рядом косо висит черно-белый портрет большелобого Ильича, а дальше разметалась настоящая дацзыбао с небрежно намалеванными иероглифами. Винегрет!

— Тот плакат я с Кубы привез, — сказал Николай Ефимович, сладко ностальжируя. — «Серемос комо Че!» — девиз тамошних пионеров.

— «Будем, как Че!» — перевел я каким-то деревянным тоном.

Виштальский кивнул и облокотился на стол.

— Ну, меня вы, конечно, вычислили, — заговорил он со скользящей улыбкой. — Теперь моя очередь. Знаете, Миша, до вас тут многие комсорги сиживали. Бубнили про общественно-полезную деятельность, конечно, об историческом значении XXIV съезда задвигали… А как вы, Миша, оцениваете деятельность нашей партии?

Я не улыбнулся в ответ — размышлял над скрытыми смыслами вопроса. Проверка на разумность? Или на лояльность? И как мне реагировать? Стать в строй и с юным задором в очах скандировать: «Партия сказала: «Надо!», комсомол ответил: «Есть!»? Так это проще всего. Заучишь мантры, разрежешь тетрадку пополам, чтобы оформить дурацкий «Ленинский зачет», поскучаешь на собраниях годиков десять, отучишься в партшколе… И выйдет из тебя еще один серийный функционер. Функция.

— На «троечку», — вздохнул я, внутренне ёжась. — С минусом.

— О как! — крякнул второй секретарь. Его голубые глазки заискрились любопытством. — А что ж так-то?

— Однажды мне попалась на глаза памятка для поступающих в Московский институт иностранных языков, — неторопливо заговорил я, гадая, кто кого проверяет. — Там было четко указано, что в Инъяз принимают мужчин, проживающих в Москве — и получивших рекомендации от ЦК ВЛКСМ. Не ошибусь, если скажу, что такой же «фильтр» установлен и на входе в МГИМО. Вопрос: у парня из глубинки, мечтающего стать переводчиком-референтом или дипломатом, есть хоть малейший шанс на поступление? Ответ отрицательный.