Лана спрыгнула с ящика, надела на плечи лямки того ранца, в который сложила самое необходимое, впряглась в волокушу, напружинилась, сдвигая её с места, почти взвизгнула от боли в ребрах, и потащила.

Время исчезло. Наверное, оно существовало. Даже, пожалуй, совсем близко. Но время не имело никакого отношения к Лане Дитц. Мало что имело к ней отношение сейчас, кроме задающей ритм движения детской то ли песенки, то ли считалочки, которую частенько бубнил себе под нос Лазарев. Голод и жажда? Побоку. Усталость? Какие глупости. Боль? Смешно.

Раз, два, три, четыре,

Мы помножим на четыре…

Вот дыхание Тора — да. На него следовало обратить самое серьезное внимание. Слишком тяжёлое, слишком хриплое. И кашель, время от времени (слишком часто) сотрясающий лежащее на волокуше тело.

Несколько раз она останавливалась, чтобы сбить жар, сжигающий напарника. Пыталась, приподняв голову, вливать воду в бессильный рот. Часть воды Тор глотал, часть вытекала из вялых уголков губ. Эти капли Лана слизывала — не пропадать же добру? И тащила. Тащила. Тащила.

И разделим на четыре,

Получается четыре…

Вода… её сил и времени, оставшегося у задыхающегося Тора, хватит на что-то одно. Либо искать воду, либо искать выход. Без воды она выживет. Без выхода Тор умрет. Всё просто.

Широкий длинный проход в следующую пещеру. Гигантский зал. Снова пришлось воспользоваться "шкурой", чтобы определить направление. Кажется, придется отказаться от этого метода — напоминание самой себе, что Тор нужен и нельзя его оставить, далось с заметным усилием.

Ещё один проход. Теряющийся во мраке, бесконечный.

Дали туфельку слону,

Взял он туфельку одну…

Где-то рядом были ряды стеллажей и контейнеров, углы, которые каким-то чудом удавалось срезать, и проходы, сами собой ложащиеся под измученные ноги.

Фонарь погас, и она его выбросила. В качестве источника света Лана пользовалась дисплеем браслета: включала на несколько секунд, замечала направление и возможные препятствия, и выключала. Двигаться вперёд можно и в темноте.

И сказал: нужны пошире,

И не две, а все четыре…

Один раз Лана попробовала немного поспать. Затея оказалась не из лучших: спать было почему-то очень страшно. Куда страшнее, чем тащить волокушу в кромешном мраке. Слух, измотанный окружающей тишиной, шутил злые шутки: ей казалось, что оставшиеся в первом зале мертвецы поднялись и теперь идут по её следу, шаркая высохшими ногами, принюхиваясь провалившимися остатками носов.

Она давно уже не шла, а ползла на четвереньках. Боль в стесанных коленях — штаны Свистка не выдержали — и предплечьях и запястьях, почти не защищаемых измочаленными рукавами и перчатками, отстранилась, как отстранилась жажда, как отстранился голод. Оставался только путь, который следовало пройти во что бы то ни стало.

Раз, два, три, четыре…

И в тот момент, когда Лана вдруг абсолютно ясно поняла, что не может больше ни дюйма протащить проклятую волокушу, она уткнулась в подъем. Не уткнулась даже, а почувствовала, что волокуша стала заметно тяжелее, и снова задействовала браслет.

Перед ней был пандус. Пологий, покрытый ребристыми металлическими плитами пандус, который, закручиваясь влево, тянулся вдоль стены пещеры куда-то вверх.

Тора придется оставить здесь. Это не подлость, а реальность, данная в ощущениях. На ровной поверхности она ещё подрыгалась бы, но подъем?.. Значит, надо любой ценой добраться до верхнего конца пандуса, вылезти наверх и позвать на помощь.

Прости, напарник. Ты, кажется, что-то говорил о том, что должен? Тогда был должен ты. Теперь — я. Я вернусь, обещаю. Жди.

Не обремененное волокушей тело казалось невесомым. Раза два паникующая Лана включала браслет только для того, чтобы убедиться, что её ноги всё ещё при ней.

Вперед, только вперед. Свет, в сущности, не нужен: достаточно стены у правого плеча. Но она обязательно должна быть там, стена, иначе есть опасность кувыркнуться вниз через почти символическое ограждение слева.

Конечно, пандус достаточно широк, метров пять, — как раз для грузовика — но Лана уже не доверяла своему чувству направления. Со стеной у плеча надежнее.

Быстрее. Ещё быстрее. Пока не кончилась невесть откуда взявшаяся лёгкость — быстрее вперед.

Ноги тяжелеют, дыхание срывается. Плевать. Надо. Надо — и всё. Она выберется, обязательно выберется… пусть на четвереньках… пусть ползком, рывками подтягивая ставшее громоздким и непослушным тело всё выше… шлем вдруг стукнулся обо что-то монолитное и продвигаться дальше отказался наотрез.