Лану пошатывало, однако перед приближающимся офицером — лейтенантский пунктир на левом плече сверкал в свете прожекторов почти нестерпимо — она постаралась стать как можно ровнее. Мышцы спины взвыли, сопротивляясь насилию, а уж подъем руки на предмет отдания чести…

— Мэм, рядовая Дитц, мэм!

Некоторое время офицер стоял (стояла?) неподвижно и молча. В черноте забрала отражался кто-то незнакомый Лане и имевший предельно жалкий вид. Что-то вроде отощавшей дворняжки-пустолайки с фермы Кронбергов, ещё более непрезентабельной по сравнению с красавцем Руди.

Потом руки лейтенанта поднялись, что-то щелкнуло, причмокнуло, и шлем покинул свое законное место, переместившись под мышку. И вот тут-то Лана Дитц испугалась по-настоящему.

Белые — не седые, а именно белые как мел — волосы, брови и ресницы в сочетании с черными стрелами родовых знаков без тени сомнения причисляли лейтенанта Дюпре к строго определенному прайду. Как саму Лану — разноцветные глаза.

Когда дочь Конрада Дитца, будучи старшеклассницей, подрабатывала в "Белом котёнке", манера частенько заглядывавших вояк приветствовать друг друга казалась ей граничащим с выпендрежем позёрством. Но сейчас ладонь правой руки сама собой сжалась в кулак и стукнула по левому плечу. Голова склонилась, подбородок уперся в грудь, насколько позволил шлем:

— Рри Зель-Ройт!

— Рри Зель-Гар! — пророкотала лейтенант Дюпре и вдруг оказалась совсем рядом. — Эй-эй, не падай! Ким!!!

Между жалостью и сочувствием есть существенная разница. Принято считать, что жалость унижает. Поэтому лейтенант Дюпре никогда никого не жалела. Убить — никаких проблем, работа у неё такая, но унижать? Дурной тон.

И когда лейтенант поймала себя на том, что, кажется, начинает жалеть Лану Дитц, она самым решительным образом приказала себе не дурить. Девчонка не заслужила жалости. Жалость для слабых. А тем сильным, которых жернова обстоятельств попытались перемолоть, да так и завязли, не справившись с задачей, полагаются сочувствие и помощь. Иногда ещё — хороший увесистый нокаут, чтобы не мешали помогать. В случае Дитц последний пункт был весьма актуален.

Сначала она самым тривиальным образом отрубилась. Ну, это-то понятно: задачу выполнила, помощи дождалась — вот сознание и сделало ручкой. Сложности начались через минуту. Ким, на свою голову почти мгновенно выдернувший девчонку из отключки, столкнулся с отчаянным сопротивлением. Она отпихивала руки медика. Выворачивалась. Требовала бросить её и спасать того парня, Кристенсена. Порывалась куда-то бежать. Мягкие увещевания врача вдребезги разбивались об идею-фикс, полностью завладевшую пациенткой.

— Дитц! — рявкнула Эрнестина, у которой пока хватало забот и без вздорной девчонки. Надо разведчиков послать, наладить освещение и связь под землей, а тут возись ещё с этой! — Сама будешь смирно лежать, или парней кликнуть?

Секунду спустя она прокляла свой язык — такая смесь ненависти и застарелой боли соткалась на измученном лице. Последняя фраза явно была построена неудачно, задев в душе сжавшейся пацанки какие-то струны, которые задевать не следовало.

И без того узкие глаза Кима превратились в брызжущие осуждением щелочки. В силу своей квалификации и положения в подразделении медик обладал определенными привилегиями. И сейчас ясно давал понять командиру взвода, что она… эээ… не очень умная женщина.

— Тихо! Тихо, я сказала! Я Кима в неизвестность не пущу, сейчас ребята там посмотрят, что к чему… посмотрят, говорю, и он пойдет, а пока с тобой разберётся. И не гляди, что он не мрин, мы в Дивизионе не по происхождению делимся, а по способностям. Ну, вот и умничка. Ким, работай.

В сущности, после отдачи необходимых приказов Эрнестина была полностью свободна. Мальчики и девочки всё сделают и без неё. А пока можно помочь врачу. К примеру, поить его пациентку, обезвоживание налицо безо всяких диагнозов.

— Подвесы… — прокаркала Дитц, отрываясь от поднесенной к губам фляги. — У вас есть подвесы… там пандус длинный, спускаться долго… надо прыгать… на шесть… потом лево два… потом пять… внизу всё заставлено, а так сразу на месте…

Предельно четкая инструкция весьма заинтересовала лейтенанта Дюпре.

— Имеешь опыт?

— Я прыгала в Либертании… и на крыле летала, на Маунт-Кост.

— Ого! — вполне искренне восхитилась Эрнестина, снова приближая флягу. — Высоко забиралась?

— До Кривого Носа, — последовал ответ после нескольких глотков.

Командир десантников мысленно поежилась. Маунт-Кост с её ветрами и так-то полный экстрим, а уж Кривой Нос… нет, сейчас Эрни Дюпре на хорошем (желательно — десантном) крыле прыгнула бы оттуда без проблем, хотя и без удовольствия, но эта…

— И не страшно тебе было?

— Мэм, — кажется, эта гримаса означала усмешку. Хрипа в голосе, однако, поубавилось, — мне было восемь. Выросла в тридцати милях от Лазарева. На ферме. И вдруг полетела, как птица! Представляете, как это было круто?!