При оглашении приговора на физиономии блюстительницы закона отражалось нескрываемое душевное торжество. Сверкавшие, словно от наркотиков, глаза её привлекали внимание.

Митюкова наслаждалась ролью, которую играла в мире людей, – она вытворяла с ними, как ей приспичивалось, делая их игрушками в своих руках, и это чрезвычайно подогревало её женское честолюбие; всё скотское быдло, вся многочисленная презираемая чернь были во власти судьи.

Особенно жестокие приговоры она выносила подсудимым мужского пола.

Поговаривали, что в ранней молодости, ещё в студенческие годы, у неё был роман с одним из преподавателей юридического факультета, на котором она училась, мужчиной женатым, обременённым семейными заботами и одновременно любившего ходить налево.

Митюкова имела на него серьёзные виды, но затем парочка рассталась по причине новой пассии у преподавателя. Студентке же пришлось сделать довольно поздний аборт. Операция прошла неудачно, и вследствие этого она уже не могла иметь детей. Отмщение мужчинам за своё прежнее опрометчивое поведение стало одной из её приметных наклонностей.

Вечером, когда осуждённого доставили из «храма Фемиды» в следственный изолятор, местные полицейские выволокли его из общей камеры в коридор, зверски избили до потери сознания и при этом повредили ему горло. Это была месть за вывихнутый сержантский палец. На зону Вешин прибыл хрипатым, и к нему сразу пристала кличка Сипай.

Уже в «Полярном медведе» моему земляку добавили ещё два года. По суду. За якобы «ложный донос в прокуратуру на сотрудников колонии».

Случилось, что лагерные вертухаи – пятеро – насмерть забили нашего соседа по бараку; в процессе молотильни сильно ударили его в область сердца, и человек скончался. Несколько заключённых слышали, как избивавшие вскрикивали: «По сердцу бей его, по сердцу!» Из пыточной камеры, где это происходило, кроме голосов доносились ещё звуки, похожие на битьё ногами по футбольному мячу.

В отчётах «Полярного медведя» летальный исход сей был открыжен как следствие пневмонии. Сипай же по наивности своей пытался раскрыть злодеяние.

В итоге вышла ему пятнашка. Как и мне. Так что в этом смысле мы получились два сапога пара.

Конечно, если разобраться по существу, Вешин получил свой первоначальный срок ни за что ни про что, а только по своеволию Митюковой; дальше, в лагере, было лишь продолжение беззакония.

Судебная система под началом этой мадам фактически стала кузницей кадров для криминального мира, потому как отправляла она людей на зону пачками, в том числе неповинных или за малые проступки, и уже в заключении многие из них становились настоящими преступниками.

С другой стороны, здесь была косвенная выгода людям в судейских мантиях, особенно верхним, обеспечение их бесперебойной гарантированной работой и, как следствие, нескончаемыми денежными потоками, очень даже не маленькими. В нормальном, цивилизованном обществе значительное число их вообще остались бы невостребованными и они трудились бы в других сферах, принося реальную пользу обществу – материальную и духовную или, по крайней мере, не вредили бы ему.

Однажды мне довелось разговаривать на эту тему с Татариновым, и он рассказал немало случаев осуждения людей за какой-нибудь пустяк, когда можно было решить вопрос штрафом или предупреждением. За кражу, например, пары бутылок водки из магазина или доски со стройки или за хищение яблок из чьего-нибудь сада. Причём сроки давались немалые – по два, по три года и больше.

Самое печальное, что нередко жертвами судебного произвола становились люди совсем молодые, ещё не сформировавшиеся психологически. Что в итоге происходило с ними при тесном общении с уголовниками, хорошо видно на примере моего рассказчика, ставшего матёрым преступником-рецидивистом.

С Петром мы располагались на соседних нарах, голова к голове, и много чего поведали о себе. Несколько раз я тихонько напевал ему кое-что из своего ещё подросткового репертуара.

А он слушал и всё удивлялся, почему, дескать, я не добился певческой карьеры.

– Эх, Карузо, что же ты так не по-людски распорядился своей судьбою! – прямо сказал он мне однажды с укором, словно не зная о моей судебной истории. – С твоим голосом не в лагере бы сидеть, а выступать на столичных сценах да гастролировать по всему миру. И жизнь твоя была бы в довольстве и изобилии, а вот взамен благополучия – тюремные нары! Ты хоть здесь спел бы разок в полный голос, чтобы все увидели и поняли, какой среди них талантливейший человек находится.

– Погоди, может, и спою ещё, – ответил я, приятельски трогая его рукой и усмехаясь одной стороной лица.

И спел, как только представился случай.

Это было спустя несколько месяцев после появления Вешина, летом, в начале августа, когда по приглашению лагерного начальства к нам на зону приехали артисты краевого центра – музыканты и певичка Елизавета Амвросиева с довольно-таки неплохим меццо-сопрано. Не для повышения культурного уровня заключённых пригласили, как мне думается, а с целью лишний раз показать, чего мы лишились, оказавшись в неволе, и этим дополнительно пригнобить наше моральное состояние.