К тому времени пришёл в себя и поднялся с пола Архангел. Я шагнул к нему, но он поспешно вскинул руки и сказал:

– Всё-всё, проверка на вшивость закончена, кха, кха, кха, на своей шкуре испытали, что могёшь, могёшь ты кое-что в драчном искусстве.

В армейском спецназе нас учили не драться, а калечить и убивать одним ударом, поэтому я действовал с предельной осторожностью, чтобы не нанести серьёзных повреждений.

Вечером после работы меня опять пригласили к Татаринову, он оценивающе взглянул на меня и сказал:

– Ладно, правильный ты чел, уважаю.

Я слегка развёл руками, мол, какой есть.

А он спросил:

– У тебя на воле какая была кликуха?

– Не понял.

– Прозвище какое было?

– Карузо. Сначала, ещё в детстве, – прозвище, а позже – мой позывной на войне.

– Карузо, вон как! Пел, что ли?

– Немного занимался и пением.

– Ну, значит, Карузой и останешься.

– Пусть будет так, мне всё равно.

– Между прочим, как там Ольмаполь поживает?

– А что?

– То, что я тоже родом из этого города. Выходец из детдома. И посадили меня впервые за пригоршню магазинных сладостей. Вот так, Карузо.

На этом моя лагерная прописка закончилась, я получил статус мужика и тем самым был отнесён к самой многочисленной и нейтральной группе заключённых. То есть к людям, оказавшимся на зоне случайно, не принимавшим участия в блатных разборках, не сотрудничавшим с лагерной администрацией и не прислуживавшим авторитетам.

Татаринов же поведал мне свою историю – не сразу, а спустя некоторое время, когда мы познакомились более основательно. Оказалось, что его судила всё та же судья Митюкова. В ту пору она только начинала на судебном поприще, и это было одно из первых её разбирательств.

Выпускник детдома, восемнадцатилетний Филипп попал в жернова правосудия за упаковку шоколада «Морозко», умыкнутую в гастрономическом магазине. Упаковку эту, стоимостью несколько десятков тогдашних рублей, он сунул под куртку, но на выходе, уже за дверями продмага, его остановил охранник. Парня арестовали и закрыли в следственном изоляторе.

По окончании выяснения обстоятельств дела молодому человеку припаяли два года и семь месяцев колонии. «Сегодня шоколадки украл, а завтра Родину продаст» – под таким настроем судейские крючкотворы и определили наказание оступившемуся юноше, фактически осудив его не по закону, а по понятиям.

После сиротского дома колония заключённых стала Филиппу Татаринову второй серьёзной школой жизни, и на волю он вышел вполне сформировавшимся преступником с определёнными связями в криминальном сообществе.

Второй раз земеля сел за ограбление инкассаторской машины. Операция прошла как по нотам, без малейшего кровопролития и какой-либо стрельбы, и молодые сорвиголовы уже собирались обмыть удачно провёрнутый гешефт, но вмешался его величество случай, и всю их компанию арестовали на исходе того же дня. Грабители успели только выгрузить закуску на стол и разлить водку по приготовленным стаканчикам.

В «Полярном медведе» я увидел в его лице законченного мафиози, авторитета, вершившего судьбы других узников.

На первых порах, в самое трудное время привыкания к зоне, Татарин относился ко мне беспристрастно, но со всей справедливостью, в основе которой были зэковские положения. А несколько позже мы с ним в какой-то степени даже подружились – насколько это возможно на каторге, где, в общем-то, каждый сам за себя.

Кроме него я близко сошёлся ещё с одним заключённым, попавшим на зону по судейскому произволу. И это присутствие людей, расположенных к тебе, скрашивало бесконечное прозябание в тяжелейших лагерных условиях и было великим благом.

К счастью – или к несчастью, это как посмотреть, – на зоне находились и не злодеи, а совершенно иные люди, далёкие от преступных помыслов, и только волей случая попавшие в сию земную юдоль. К счастью, так как было с кем общаться по душам и делиться своими мыслями и чувствами – хоть иногда. А к несчастью – потому что жизнь этих бедолаг оказывалась поломанной, а то и совершенно растоптанной. И страдания, выпавшие на их долю, определялись не какой-либо их виной, а, повторюсь, жизненными обстоятельствами и прихотью служителей закона, нередко действовавших формально, а то и в силу своего дурного характера или корысти и бесконтрольности со стороны общества.

Самое же угнетающее в заключении – даже не сама неволя, а невозможность уйти, отстраниться от людей тяжёлых, мерзостных, настроенных к тебе враждебно, с нескончаемой ненавистью и постоянным желанием недоброго. Долгими годами находиться рядом с ними, слушать подлые слова со скотской интонацией, которыми они обмениваются между собой и обращаются к тебе, и постоянно, ежесекундно чувствовать их негативную энергетику и агрессивность.

Но это – лишь на мой субъективный взгляд, по тем ощущениям, которые лично я испытывал, особенно в первое время привыкания к лагерным особенностям.