В итоге девушка заявила на суде, что это я злодей, что именно я пытался её обесчестить, а Марк Автономьев со своими друзьями лишь пришли к ней на помощь.

Её слова и стали решающими в определении виновника в том закуточном пространстве на стройплощадке. В добавление ко всему имелся и пострадавший от удара трубой – присутствовавший в зале юноша, слегка скособоченный, ещё не совсем оправившийся ко дню судебного заседания.

Свою роль сыграли и показания полицейских, очутившихся в тот злополучный вечер на месте происшествия, одним из которых был младший сержант Ерманков; это он ударом пистолета остановил подсудимого, когда тот гнался за другом Марка, молодым человеком по фамилии Рыскунов.

Ещё Ерманков сказал, будто видел, как трое парней буквально стаскивали меня с девчонки, кричавшей о помощи, и как я ударил обрезком трубы одного из них.

При этих его словах по залу судебного заседания прокатились гул возмущения и возгласы с требованием в полной мере наказать преступника. Разумеется, лыком в строку лег и инцидент в следственном изоляторе, в котором я опять был показан опасным для общества неукротимым живорезом.

Когда мне дали слово, я обратился к Зайцевой, мол, что же ты делаешь со мной своей неправдой, ведь не будь моего вмешательства, ещё неизвестно, что с тобой бы стало; не исключено, что и жизнь твоя закончилась бы в том строительном закутке.

В ответ девушка потупила глазки и покраснела, но от лжесвидетельства не отказалась.

Наконец судья Митюкова холодным механическим голосом и с отчётливо выраженным сладострастием на лице зачитала приговор.

Помимо попытки изнасилования мне вменяли в вину зверское избиение несовершеннолетнего Марка Автономьева с тяжкими последствиями для его здоровья, а также нападение на полицейских в следственном изоляторе.

И вот решающие слова жрицы Фемиды: пятнадцать лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима.

С моей стороны на судебном заседании присутствовали моя мать и Тамара. Всё время разбирательства они держались рядом. Когда судья зачитывала свой текст, я не отрывал от них глаз. Услышав, сколько мне дали, мать побледнела и едва устояла на ногах.

– Я знаю, что мой сын невиновен, – сказала она в наступившем безмолвии; ни слезинки, однако, не показалось на её глазах, все душевные переживания она держала в себе.

Тамара же громко навзрыд заплакала и уткнулась лицом в ладони.

– Не жди меня, Тома, не надо! – крикнул я, когда меня в наручниках уводили из зала. – Не жди! Устраивай свою жизнь, как можешь! Мама, прощай!

– Пошёл, молчать! – сказал один из конвоиров, сопровождая слова толчком мне в спину.

Мы вышли во двор здания правосудия, после чего я снова был препровождён в следственный изолятор, где и находился до того дня, пока приговор не вступил в законную силу. Затем меня этапировали в колонию строгого режима «Полярный медведь».

Колония эта в приполярье сибирской тайги была образована рядом с посёлком Забудалово ещё в 1951 году при строительстве в этом районе отрезка или продолжения, не знаю, как лучше назвать, Трансполярной железнодорожной магистрали – так и не законченной.

Лично мне доводилось бывать в тех заброшенных местах, и не раз – в качестве зэка, на подневольной работе; железнодорожные пути искривились, просели, многие участки их затянули болота и поросли лесом, как и кладбища умерших.

Поначалу лагерники участвовали непосредственно в прокладке дороги – гибли они тогда массово, многими тысячами по причине невыносимых условий; сказывались и плохое скудное питание, и худая одежда, и кое-как приспособленные бараки, и многие другие нехватки – всё в ужасных нескончаемых холодах.

Дорога на костях, так называли трансполярку. Тех, кто бежал, ловили, раздевали догола, привязывали к дереву или какому-нибудь столбу, мелкая двукрылая мошкара, питающаяся кровью теплокровных существ, облепляла тела сплошным серым одеялом, высасывала кровь, и через два-три часа люди умирали.

Когда строительство магистрали остановили, осуждённых использовали на других тяжёлых работах, в том числе на нефтяных месторождениях.

Много позже, уже в послесоветское время, лагерники валили реликтовый лес – тайгу – на незаконных преступных вырубках, организованных высокими московскими деятелями. Повторяю – всё опять же в суровейших климатических условиях, когда зимой – запредельная арктическая стужа, а летом – палящая жара и в придачу к ней вышеупомянутая нескончаемая кровососущая мошкара, гнус по-другому, от которой невозможно было дышать.

Обычно заключённые колоний строгого режима содержались в запираемых камерах, но в «Полярном медведе», устроенном волей больших начальников на севере Восточносибирского нагорья, таких замкнутых помещений не было – из соображений экономии, или действительного отсутствия средств на их строительство, или по каким-то другим причинам. Поэтому зэки находились в обычных лагерных бараках с установленной нормой два квадратных метра на человека.

В других колониях арестанты спали на шконках с матрацами, представлявших собой двух- или трехъярусные кровати, а в «Полярном медведе» были установлены нары, то есть простые деревянные настилы на некотором возвышении от пола, не вдоль стен, а перпендикулярно к ним.