— Да? — не поверил я. — Никаких секретов?

Выяснилось, что мама Вики работает в детской комнате милиции, имеет, так сказать, определенный опыт в воспитании подрастающего поколения. Им не надо врать, сказала она, они все прекрасно, как звери, чувствуют. И воспитывала дочь именно в духе библейских заповедей: не лгать.

— Извините, — проговорил я. — Такая личность, как Суховей вам, конечно, известна?

Женщина притушила окурок в пепельнице из цветного стеклопластика, взглянула на меня странным косящим взглядом, будто я её ударил, потом выдохнула:

— Я выпью водки? А вы?

Я отказался и попросил, если это возможно, принести фотоальбом. Мою просьбу выполнили. Я внимательно рассматривал глянцевые карточки и слушал исповедь матери, пытающейся суррогатным пойлом приглушить страх. Страх за жизнь дочери, внешность которой оказывается была мне знакома: именно её в белом платье, загорелую и веселую, я видел тогда в ресторане «Парус» — с Анастасией.

Счастливое детство, дедушки-бабушки, школа, после её окончания пытается поступить в областной институт культуры — неудачно, возвращается домой и… Женщина наливает ещё стопочку сивушной отрады, морщась, заглатывает ее:

— А здесь Суховей, — говорит с заметной брезгливостью.

— В каком смысле? — не понимаю.

— В самом прямом. Суховей был моим гражданским мужем, — помолчала, словно решаясь к продолжению разговора. Ее когда-то красивое лицо от водки размякло и походило на физиономию печального циркового арлекина.

— Понятно, — сказал я. — У него с вашей дочерью возникли, так сказать, отношения.

— Отношения, — фыркнула женщина и неверным кокетливым движением руки поправила прядь волос. — Викторию я не могу судить, а вот его, — и сжала кулачки, — убила бы.

Я хотел сообщить, что теперь в этом нет необходимости: убивать. Промолчал, зачем говорить, если это уже не имеет никакого значения. Пока человек жив, он создает проблемы другим. А когда уходит в миры иные, никаких проблем для оставшихся.

… Проблемы были у тех, кто мотался в пятнистом монстре, тарахтящему механическую симфонию небу. От напряжения устали глаза — я смотрел через оптику в мелькающую карту земли и чувствовал: поиск будет завершен успешно. Если в подобных случаях можно так выразиться.

И когда из-под скалисто-наслоенных нагромождений у горной речушки выметнул лилейный клок материи и пропал, я прокричал:

— Стоп! Здесь вижу!

Вертолет пострекотал над скалами, потом нашел удобную для посадки поляну, поросшую индиговыми туями. Отойдя от канистровой вертолетной бочки, я почувствовал проникающий в кровь питательный кислород. Кустарники населяли мелодичные невидимые птахи. Стращая их шумом шагов и голосами, наша группа приблизилась к ущелью, где в камнях, полированных быстрой водой, колотилась безымянная речушка.

Я прилег животом на теплый валун и глянул вниз. Мертвая ломкая девушка была зажата в расщелине, точно в створках гигантской раковины. Над искалеченным телом, из которого лучились тростниковые кости, приплясывал рой мух с изумрудно-нефтяным отливом.

— Точно Шкурко, — проговорил капитан Черных. — Вызывайте деревянок и труповозку. — И напомнил мне. — С тебя, капитан, ящик.

Я поднялся на ноги — расстояние до шоссейки метров двадцать. Тянуть тело через кусты в ночи? Странно? И я направился в сторону трассы, словно пытаясь найти ответ на этот простой вопрос.

— Эй, капитан? — крикнул Черных в спину. — Ты куда? Отдыхай — нехай Деревянко и его деревянки отрабатывают хлебушек. А мы сейчас тут пикничек…

Мне нравятся люди с выносливыми желудками, они напоминают мне эскулапов, жующих бутерброды над открытой, как тюльпан, брюшиной смертельно больного.

На горной магистрали трудилась бригада дорожников — укладывала горячий дымящийся гудрон. Люди в оранжевых куртках махали лопатами, а тяжелый каток плющил асфальтовую крошку до панцирного состояния. Под моими сандалиями хрустела галька — я шел по обочине, осматривая кустарники. И нашел то, что искал: шифоновые белые ниточки на кустарниковых колючках. Я соскользнул по обочине вниз метров на пять. Присел на корточки: виделись явные следы грубого вторжения в кустарник: замшевая пыль была сбита с вялых листьев. Это утвердило меня в том, что совсем недавно труп перетащили в расщелину. Кто и зачем это сделал? Возможно, тело хотели убрать, как улику, да помешала дорожная бригада? Что могли видеть работяги в оранжевых куртках? Подойти к ним? Нет, решил не торопиться. Если начата игра в смерть, лучше не спешить делать ответные шаги.

— Ну ты чего, капитан? — суетился у бесцветного костерка Черных, где был разбит наш походный бивак. — Ходишь-бродишь, давай к коллективу. Выпьем за упокой души рабы божьей!

— Это на ящик, — передал ассигнацию цвета полянки, на которой мы находились.

— Отрываешься от масс, — осклабился массовик-затейник. — У нас, я тебе толкую, так не положено.

— По-положено, — неожиданно вмешался полковник Соколов, вздернув поникшую от хмельного утомления голову. — Нам бо-больше бу-будет! От ви-винта!