И не только садочки возле каждой хаты, но и высокие пирамидальные тополя вдоль улиц. Перед хатой Анны Семеновны Раскиты тополь особенно могуч, и у его комля - скамья, отполированная сидевшими на ней до зеркального блеска. А в хате был штаб немецкого пехотного полка. Наверно, потому, что она просторнее других.

Однако августовская жара выгнала в тот день всех штабных на улицу здесь под старым тополем и происходил первый допрос Лаврова. Вел его немецкий майор, который и сам немного понимал по-русски. Он сидел на скамейке очень прямо, опираясь локтями на стол.

Рядом стоял переводчик. Этот выглядел весьма странно.

Немолодой, худой, в грязноватых синих бумажных штанах и несвежей голубой рубашке навыпуск, он к тому же был еще и бос. В руках переводчик держал старую заржавленную берданку, и было заметно, что обращаться с нею как следует он не умеет. Присутствовали на допросе и несколько немецких офицеров чином пониже - держались кучкой за спиной майора. Лаврова поставили перед столом, а по бокам и сзади него - трех автоматчиков. Кроме того, все пространство вокруг хаты было оцеплено солдатами, позади которых стояли жители Раскит и дивчата, прибежавшие из других хуторов. Солдаты их довольно лениво отгоняли, но жители только слегка отступали и снова приближались - все слышали.

Прежде всего немецкий майор предложил летчику поесть. Лавров отказался. Затем майор вынул из кармана пачку сигарет и протянул их пленному. Тут Лавров, с ненавистью глядя в глаза переводчику, сказал громко:

– Передай, что у меня есть своя, русская махорка!

Тогда майор спросил:

– За что вы воюете?

И Лавров ответил с вызовом:

– За свою землю, за Родину!

Жители подумали, что летчика застрелят на месте.

Однако майор даже сказал:

– Карош рус!

Тут Лавров рванул ворот гимнастерки и как-то подался вперед, словно хотел шагнуть, но только нагнул голову-набычился. Анне Семеновне показалось: летчик загорелся было что-то сказать и... не сказал. Он сжал кулаки и с минуту так постоял.

Потом пошли обычные вопросы. Лавров отвечал на них небрежно: видно было, что думал о другом.

Вдруг кто-то из-за спины майора спросил:

– Высоко ли летаете?

Даже Анна Семеновна понимала: военные самолеты летают и высоко, и низко-как придется, как потребует боевая обстановка. И Лавров, глянув пренебрежительно на спросившего, так и ответил:

– Как придется.

У Анны Семеновны переводчик, несмотря на свой жалкий вид, вызывал острую ненависть.

– Вин, гад, все немцам доносил да ще к нам, бабам, вязался, - сказала Анна Семеновна.

Ей очень нравилось, что Лавров открыто презирал не только гитлеровцев, но и переводчика. Вообще жителей хутора Раскиты больше всего поразил тон, каким Володя отвечал врагам, то, что держался он независимо и твердо.

Вот майор спросил:

– Что у вас думают о немецкой армии?

И Лавров сказал:

– Ее считают обреченной, но еще сильной.

Немецкие офицеры за спиной майора стали переговариваться. И майор повернулся к ним, принялся что-то доказывать. А Лавров странно так одернул ремень - рывком вниз.

Иногда Анне Семеновне казалось: слова из него просились наружу, но он их сдерживал.

Один раз летчика все же прорвало, он стал обличать немцев. Мол, зачем они на нас напали. Их не трогали, а они вот что сделали. Теперь пусть не жалуются - сами виноваты. А бить их будем - чем дальше, тем сильнее.

Анна Семеновна поняла: это Лавров не столько для немцев - для жителей выкрикивал. Переводчик пересказал его речь совсем коротко. Так что майор даже разозлился, рявкнул:

– Переводи все!

После допроса майор и другие немецкие офицеры ушли в штабную хату. А Лавров сел на завалинку, привалился спиной к стенке. Его стерегли автоматчики и переводчик. Оцепление тоже осталось, и жители не расходились. И тут Лавров стал костить переводчика:

– Не много же ты от немцев за свою измену разжился...

Дивчата прыскали в ладошки, а переводчик молчал, только переступал с ноги на ногу, стараясь одной босой ступней прикрыть другую. Внезапно он спросил Лаврова:

– Коммунист?

– Да, коммунист! А ты все-таки скажи, чем тебя немцы вознаградили?

– Ну, вот... хлеб дают...

Лавров с презрением от него отвернулся. Однако малость погодя тряхнул головой, словно на что-то решился, и спросил:

– Скоро меня расстреляют?

Переводчик ответил хмуро:

– Откуда я знаю.