Леднев рассмеялся, сказал:

– Ладно, берите трофейный коврик. Только и доски, за которыми шли, не позабудьте на радостях.

Первый же попавшийся по дороге хутор Степановский был совершенно разрушен. Ничто не говорило о том, что здесь недавно жили люди. И сады, сожженные, раздавленные танками, походили на какие-то невзрачные, убогие лишайники.

И в хуторах Федоренко, Гармаш, Самарский жителей не осталось, как, впрочем, и ни одного целого дома. А ведь именно в этом районе Тарасенко указал место приземления Лаврова на парашюте. Леднев нашел и тот сарай, около которого неделю назад Тарасенко так смело садился на "кукурузнике". От сарая остались одни кирпичные столбики по углам да гора золы.

Зато Леднев еще издали заметил жителей в следующем хуторе. Они вышли навстречу его автомашине.

И сразу окружили ее, едва она остановилась. Да, многие здесь слыхали; километрах в шести-семи к югу, около хуторов Шароны и Раскиты, неделю назад немцы взяли в плен русского летчика, спускавшегося на парашюте.

Подробностей жители сообщить не могли - в последние дни прятались в подвалах. Немцы ведь угрожали увезти всех трудоспособных в Германию.

– Та им не до нас було, як тикалы!
– счастливо улыбаясь, радовались вслух дивчата и жннки.

Конечно, спросили:

– Ну як же там на фронте?

Леднев коротко рассказал о решающей победе на Курской дуге, об освобождении Орла, Белгорода, Харькова, о продолжавшемся наступлении наших войск к Днепру, к Киеву...

А затем скомандовал автоматчикам:

– По коням!

Оба паренька моментально взобрались в кузов, и Леднев повернул машину на юг - поехал теперь вдоль бывшей линии фронта.

Он был огорчен сообщением - летчик взят в плен!

Давно Леднев решил: если его собьют над территорией, занятой немцами, он будет отбиваться до предпоследнего патрона своего "ТТ". Ну, а последний - себе в висок.

И так же, как самого себя, и своих товарищей не мог представить в этом униженном состоянии-пленный!

Поглядывая бегло на мелькающие мимо поля, Леднев все время ощущал... какое-то неудобство, что ли. Наконец, уже подъезжая к хутору Шароны, понял: пажити раздроблены, изрезаны на небольшие полоски! Открытие поразило Леднева почти так же сильно, как впервые увиденные колхозные нивы в конце двадцатых годов. Но тогда, юный комсомолец, он испытывал радость, гордость.

А теперь - горечь. Очень уж жалкими, несчастными показались Ледневу эти сиротские наделы. И он не удивился, когда с одной делянки - из высокой густой кукурузы - вышел на дорогу по-нищенски убого одетый старик. Однако, хотя и в лохмотьях, держался он с чувством собственного достоинства. Неторопливо поднял руку, попросил подвезти его.

Леднев остановил машину.

Тут старик подтянулся-стал "руки по швам", словно по команде "смирно", и одним духом выпалил:

– Иван Семенович Палий - уполномоченный Советской власти!

Невольно Леднев про себя улыбнулся: "Ну, сильна Советская власть! Бывший предсельсовета? Нет, вряд ли". Спросил:

– Не слыхали, Иван Семенович, про нашего летчика - будто его недавно где-то здесь в плен взяли?

– Так чего ж я вас остановил-то? Вижу-летчики едут. А дело это мне самолично наблюдать пришлось.

Иван Семенович рассказывал долго. Видимо, ему доставляло удовольствие внимание, с которым его слушали летчик, два солдата и шофер. Леднев быстро понял: да, Палий описывает тот самый воздушный бой двух "кобр" с "рамой". Он даже и число назвал приблизительно верно - двадцать четвертое августа. Правда, у старика получалось, будто бы "один-то русский летчик все из пушки по "драбине", да все мимо, мимо. Ну а она, не будь дура, извернулась да и отбила ему хвост, и сама низко так до земли пошла и за курганами скрылась". Но это, возможно, тоже было падением. А наш самолет, по словам Палия, опускался, кружась, носом вверх. Так же описывал Тарасенко штопор лавровскои машины. Иначе она и не должна падать без хвоста - только вниз тяжелым мотором, расположенным у "кобры" за спиной летчика. Сошлось в рассказах Палия и Тарасенко и то, как Лавров покидал свой самолет - "когда уж недалеко от земли был". Но самое главное, что поведал Палий: наш второй летчик сначала кружился над парашютистом, а потом атаковал автомашины с немецкими солдатами, направляющиеся к парашютисту. Одну из них он повредил - она остановилась, солдаты из нее повыпрыгивали.

По нему вели огонь зенитные пулеметы из хутора Раскиты и с окраины хутора Сальниченко. Однако русский летчик все равно продолжал защищать своего товарища - "отбивал его от немцев". И ушел, только когда на парашютиста наехали три мотоциклиста, сбили с ног...

"Так вот куда пошли тарасенковские боеприпасы!" - обрадовался Леднев.

А старик все говорил и говорил. И хотя он уже не сообщал ничего нового, неудобно было обижать его невниманием. Внезапно Леднева осенило, и он все же перебил Ивана Семеновича:

– Не смогли бы вы показать нам место падения самолета?

Старик просиял:

– Да чего ж не смог бы? Зараз!

Действительно, они легко нашли самолет, подъехали к нему вплотную... Еще издали Леднев узнал "аэрокобру", но как же она была изувечена! Одна лопасть винта сломана, две другие - погнуты. От хвостового оперения сохранилась только кромка киля-Леднев не смог сличить хвостовой номер самолета со свой записью. Зато на картере мотора он сумел разобрать цифры, и они совпадали с данными инженера дивизии.