Из-под днища «Лилит» хлестала кровь и сочилась из отверстий. Однако он все еще не был мертв, а сквозь шум песнопений, слышались его страдальческие рыдания.

Смерть не должна была наступить мгновенно. Ему суждено мучиться в агонии, как и мэру Центуриола.

— Отнесите его в Левиафан. Завтра же сожжем тело, — велел Ромеро, едва ли не выволакивая Кали из комнаты.

— Пойдем, — сказал Гримм, увлекая меня за собой.

Мы пробирались через собравшихся в доме. «Аве Сатана» и «Мементо Мори» неоднократно достигали моих ушей.

— А что означает фраза «Мементо Мори»? — поинтересовалась, как только удалось без происшествий добраться до его спальни.

— Помни о смерти, — ответил он, наблюдая, как сбрасываю ботинки и ловко стягиваю штаны. — Они воспевают Смерть так же, как и Дьявола.

Сняв майку, уронила ее на пол. Шагнула назад, чтобы хорошенько разглядеть, как он снимает одежду.

— Они празднуют то, что я обрел тебя.

Гримм преодолел возникшее между нами расстояние, схватил за бедра, с легкостью приподняв на комод. Металлический корпус холодил мне ягодицы.

— А мне особо и праздновать нечего, — рассмеялась.

Обхватив мое лицо ладонями чуть сильнее, чем следовало, он полностью завладел моим вниманием.

— Ты единственная женщина, перед которой я готов преклонить колени и склониться.

— Гримм…

Он заткнул мой рот своими губами, разорвав ткань нижнего белья, когда снимал.

— Ты сказала, что не нуждаешься в этих словах, малявка, но достойна их, и заслужила услышать лишь в том случае, если я действительно имею в виду подобное дерьмо, — мужчина отпрянул, убедившись, что смотрит прямо в глаза. — Именно так и есть. Неважно, какую версию себя ты предпочтешь. Я буду дьявольски тебя любить, ВСЕГДА.

— Ты намерен заставить меня расплакаться, — пробормотала.

— Думаю, что уже это сделал, — улыбнулся он, неспешно слизывая слезы с моих щек. — Разве не следует усилить эффект? — поддразнил, расстегивая бюстгальтер.

Обхватив его лицо, легонько поцеловала в кончик носа.

— Я люблю тебя, Гримм, просто было необходимо напомнить об этом, а еще, полагаю, мне причитается кое-что сексуальное. Сразу после того, как расскажешь, каким образом Ной умрет в том ящике.

Вытащив член, он притянул меня ближе, оборачивая мои ноги вокруг его пояса.

Знала, что он мог ощутить, насколько я влажная. Чувствовала это на собственных бедрах. Расположив одну руку на зеркале у комода, чуть выше моей головы — другой обхватил бедро.

— Либо он уже мертв, либо, что наиболее вероятно, — медленно проникая внутрь, улавливая губами мой тихий стон. — Утонет в собственной крови, когда та переполнит легкие.

Гримм начал трахать меня, резко укусив за плечо. А я вцепилась в его идеальную, подтянутую задницу, умоляя войти глубже.

Подняв руку, схватил меня за шею и толкнул назад, не сбавляя темп. С комода что-то упало и раскололось, разбившись об пол.

От ударов наших тел, двигающихся навстречу друг другу, зеркало треснуло и стало разлетаться на части. Вскоре упал первый осколок.

— Оу-у-у, — зашипела, ощутив, как острый край вонзился прямо в кожу.

Инстинктивно подалась вперед, но Гримм резко оттолкнул назад, удерживая на месте.

— Гримм… — начала я, ощущая, как кровь струйками льется из плоти.

Крепко схватив мои запястья, он вытянул их над головой, прижав к разбитому зеркалу, а затем произнес:

— Закрой, бл*ть, свой рот и прими это.

Извращенный, дикий взгляд его глаз вынудил меня поступить именно так.

Неустанно погружаясь и выходя наружу, он разрывал и уничтожал меня. Чем громче вскрикивала, тем сильнее Гримм трахал. Он не медлил, доводя до края, а толкал меня за грань, вновь и вновь.

Я так бурно кончила, что из глаз хлынули слезы. Никакого облегчения, лишь непрекращающееся чувство напряжения, и киска, сжимающаяся вокруг него. Наслаждение разрывало в клочья.

С огромным трудом мне удалось вновь дышать.

Подняв на руки, он отнес меня в постель, бросив окровавленной спиной вниз, и весь остаток ночи терзал мое тело.

Арлен

Несколько дней, предшествовавших встрече, были идеальны, но в самый последний момент все пошло кувырком.

Проклятая чертовщина длилась всего-то минут двадцать. Пять из них — в тишине, приблизительно десять — в оцепенении, а оставшиеся десять — краткие отрицания и зашкаливающий накал эмоций.