— Ты ранен? — тихо спросил немец. Голос шел прямо из-за моей головы, он успел подойти гораздо ближе, чем когда обходил самолет.

Я просто моргнул. Почему-то подумал, что сейчас смысла скрывать своё корявое знание немецкого нет. Чувствовал я себя донельзя беспомощным в этот момент. Обидно до слез было: только что этот гад обозвал меня трупом, перед этим спокойно грохнув моего товарища. И переживает, наверное, только из-за того, что винтовку чистить придется. Сволочь.

— Кох, ты с кем там разговариваешь? — вдруг крикнул кто-то из кучки ожидающих новостей.

— С твоей мамой, она говорит, что заждалась меня, — гоготнул немец. — Всё, я вылезаю. Пусть трофейная команда здесь корячится. Для нас ничего нет.

Что-то упало возле моего лица. Я скосил взгляд и увидел немецкий перевязочный пакет. Кох, бормоча что-то про то же самое свинячье дерьмо, полез назад в кусты.

Пистолет наконец, поддался, выскользнул из кобуры. Я попытался навести мушку на спину немца, задержал дыхание. А потом подумал: «А на хрена я в него собираюсь стрелять? Только что он меня спас от плена и, возможно, от смерти». Кох удалялся, сверху продолжала литься холодная вода. Я вытер лицо, опустил Парабеллум. И смог, наконец, вздохнуть полной грудью. Болели ребра, в горле клокотало. И тут ящики сдвинулись, больно ударив меня по руке с пистолетом, и выбив его на землю. А дышать снова стало не особо чем.

***

Интересно, он патрон на меня пожалел? Или всё же решил помочь? Хрен его знает. Выбираться надо, а то вдруг и впрямь примчится трофейная команда? Двигаться мешал тулуп, в который я всё еще был завернут. Он сбился как-то набок и я с трудом шевелился. Но помалу всё же вылезал. Освободить бы вторую руку, тогда полегче будет. Да, Петя, тебя бы в цирк, показывать чудеса гибкости. Во второе отделение к Мессингу. Наш аттракцион продлится три часа. Или четыре. Хрен его знает, дорогие зрители, когда артист сможет вылезть. Ноги, считай, в воздухе болтаются, опереться толком не обо что. Правая рука из борьбы выключилась. Так что дергаюсь и червяком-ленивцем продвигаюсь. Очень хочется пить. Наоборот, впрочем, тоже, но штаны мочить я пока не буду, потерплю.

И вот когда до локтя оставалось сантиметров десять, я всё же зацепился каблуком обо что-то и начал отталкиваться от неожиданной опоры, а потом смог освободить левый локоть. Ура, дорогие, зрители, можно расходиться по домам. Представление окончено. Артист утомился.

Кое-как я вылез наружу и первым делом, извините, отлил. Аж в глазах посветлело. Потом откашлялся.

А день, кстати, угасал. Солнца за деревьями не видно, вот-вот и смеркаться начнет. Сил у меня ни хрена не осталось, вся эта байда с освобождением из-под завалов высосала все. Но на то, чтобы выдернуть наружу свой вещмешок, а за ним и тулуп, их хватило.

Ощупал себя — цел. Ни царапины, надо же! Летунов жалко, конечно. Судя по рассказам, пахали они на износ. Этот кусок нелетной погоды для них как выходной был. Так они сидели и переживали, что бездельничают, а груз сам себя не доставит. Эх, ребята, жить бы вам да радоваться, а оно вон как вышло.

Что же, посмотрим, что у меня есть. Сначала фляжка армейская, изготовлена из особо ценного материала люминия, емкостью один литр. А в ней вода водопроводная, московская. Очень вкусная, как по мне. Последние несколько часов только о ней и мечтал. Всасывается еще на пути в желудок. Мундир парадный, одна штука. Хорошее дело, но сейчас пригодится не особо сильно. То же самое и с коробочками с наградами. Всё назад, до лучших времен. Банка мяса тушеного, две штуки. Одну я сейчас оприходую, хотя не всю, а половинку. Утром добью на завтрак, перед дорожкой. А вторую — назад, про запас. О, пилотка завалялась. Пригодится. Мыльно-рыльное, смена белья, даже носовой платок. Индпакет. В вещмешок его, вместе с подарком от немца. Лучше два, чем ни одного. Две пары летних портянок. Ничего, зато перемотать сухие всегда можно.

Я поднялся на заросший кустами холмик, огляделся. Вокруг расстилались типичные украинские поля с густым черноземом, вдали виднелся лесок. Холодный дождь прекратился, слегка потеплело. Но не сказать, что сильно. Рядом никого не было, я спустился обратно к самолету, выволок трупы радиста и бортмеханика. Это Федю добил Кох. Глядя на его тело, я подумал, что выстрел немца и вправду был милосердным: когда голова лопнула пополам как спелый арбуз, а мозги вывалились наружу, человек — совсем не жилец. Летчиков достать не смог — кабина слишком глубоко зарылась в землю. Сложил ребят рядом, забрал документы из гимнастерок. Сколько же я уже перехоронил наших бойцов? Начал загибать пальцы, сбился со счету.

Потом развел маленький костер, только чтобы тушеночку согреть. Надо поспать, а с утреца — в путь-дорогу. А как поел, глаза сами слипаться начали. Я провалился в спасительный сон.

Тулуп — дело хорошее. Очень даже полезное. И от дождя, и от холода защищает. Сверху, правда, уже не лило, но воздух был свеж. Пожалуй, что слегка чересчур. Но я — человек привычный. Если бы за каждую ночь, проведенную на земле, мне платили рубль, то… Короче, богатым бы я был.

***

Утром перекусил наскоро, как мог, найденной лопаткой со сломанным черенком вырыл неглубокие могилы. Щелкнул вхолостую пистолетом, уложил трупы. Потом забросал землей, пытаясь сделать хоть какие-то нормальные холмики.

Похоронив ребят и написал на обломках фамилии из документов, пошел смотреть груз. Там для меня не было ничего полезного, почта, плюс запчасти и прочие железки. Зато я нашел моток провода, скрутил им тулупчик и привязал его поверх вещмешка. А что, он не очень тяжелый. По крайней мере, пока. А ночью с ним вон как хорошо. Если что, выбросить всегда успею. И гранату. Феньку. Одну штуку. Странная находка, что она делает в самолете? Так уже и не спросишь ведь.

Из зарослей я выбирался вовсе не тем путем, что немец Кох. Падая, самолет пробил небольшую просеку. По крайней мере, шиповника там росло сильно меньше. Гансикам сюда было не с руки лезть: перед ними был овражек, полный тех же кустов. А мне так ничего, в самый раз. Мне ведь совсем в другую сторону.