— А вы, Петр Николаевич, не так просты, как хотите показаться, — в его голосе стал явно слышен польско-еврейский акцент, до этого совсем незаметный. — Что-то в вас есть такое… непонятное, потустороннее. Я ведь предсказывал будущее… раньше… Но потом понял, что это очень опасно. Хотите, я про вас всё узнаю?

Я аж поперхнулся вином от неожиданности. Не хватало мне только разоблачений от артиста. Кто его знает, а вдруг он и вправду умеет что-то такое таинственное и непонятное?

— Вот этого, — говорю я с самой серьезной физиономией, какую только смог изобразить, — делать не надо. Слишком там, в моем прошлом, много такого, что считается военной тайной. Оно вам надо? Я ведь вынужден буду по команде доложить, что это случилось, вас начнут на Лубянку таскать. Ничего приятного, поверьте.

Возможная встреча с НКВД Мессинга напугала. Он помотал головой — мол, и в мыслях не было без разрешения, да в прошлое…

— Лучше про гнущуюся ложку расскажите, — я быстро поменял тему разговора.

— Ладно, только, пожалуйста, никому ни слова, — Вольф облегченно вздохнул.

— Могила, — улыбнулся я. — Ни звука даже.

— Фокус этот очень простой, — Вольф Григорьевич повернулся к ассистентке и попросил: — Лида, подайте ложку, она там возле вас где-то.

Девушка принесла, и Мессинг дал мне ложку, обычную с виду.

— Не вижу никаких хитрых прилад, она целая, не надпилена, ничего. И руками не гнется, — попробовал я.

— Подержите в зажатом кулаке, — сказала Лида, а Мессинг кивнул соглашаясь.

И правда, через минуту примерно черенок согнулся у меня в руке сам по себе.

— Это мне физики подарили, — объяснил Вольф Григорьевич. — Какой-то специальный сплав с памятью на форму. Хоть немного согреешь в руке, и она становится такой, как и была, хоть ты ее в узел завязывай перед этим.

Короче, неожиданно этот вечер закончился. Жаль, фотоаппарата не было, карточку на память сделать я бы не отказался.

***

Утром я проснулся не от будильника, а от шума дождя. На улице едва начало сереть, но было понятно, что это надолго, слишком уж занудно по подоконнику стучало. Я вздохнул, сел на табуретку и подтащил поближе одежду.

— Ты куда собрался, рано же еще, — пробормотала полусонным голосом Вера. — Будильник не звонил даже. Давай хоть покормлю на дорожку.

— Похоже, поездка откладывается, — я кивнул на окно. — Дождь зарядил, погода нелетная. Я схожу, попробую дозвониться до ребят, узнаю, сколько у нас еще времени.

А на улице вообще был собачий холод. Северный ветер, дождь со снегом, будто уже ноябрь заканчивается, а не сентябрь. Пока добрался до телефона, пока дозвонился через коммутатор — руки уже задубели. Плащ-палатка грела слабенько.

Домой я пришел слегка посиневший. Хотелось залезть в горячую ванную и при этом еще и укрыться теплым одеялом. Вера, будто почувствовав, что я сейчас вернусь, как раз закончила накрывать на стол. Ничего особенного, на ужин в «Метрополе» не тянуло, конечно, но горячее. Да еще и приготовленное любимой женой.

Я помыл руки (даже холодная вода согрела их) и сел за стол. Моя ненаглядная пододвинула мне тарелку.

— Ешь, давай. Извини, без разносолов. — и торжественным голосом добавила, тоже, наверное, вспоминая пышные красоты ресторана: — Яичница из куриных яиц с колбасой докторской!

— А соус какой подадите? — засмеялся я.

— Горчичный, — улыбнулась Вера. — И хлеб серый.

— Спасибо, Верочка, — только и успел сказать я перед тем как начал поглощать еду.

— Что на аэродроме? — спросила она, глядя как я ем. Очень мне нравится, когда жена сидит вот так и смотрит на меня, сложив руки.

— А что делать, ждём. Сказали, по прогнозу раньше трех дня не выберемся. Созвонюсь с ними часа в два, узнаю.

— Раз не летишь — значит идешь со мной смотреть квартиру! — тоном, не допускающем возражения, заявила жена.

Вздохнул, пошел бриться.

Пока добирались до нужного места, Вера мне все уши прожужжала, делясь впечатлениями о вчерашнем концерте. И то хорошо, и это, и публика принимала отлично, и артист старался. И даже Лиде достались слова одобрения, хотя что она там делала: принеси-подай. Чувствую, надвигается гроза. Не на небе, там по-прежнему облачно с осадками в виде дождя, хорошо хоть уже без снега.

— А ты, Соловьев, повел себя ужасно, — наконец-то прозвучал приговор. Это же надо, вчера молчала, всё утро заботливую жену изображала, и — нате, получите, благодарить не надо.

— И в чем же заключалось моё ужасное поведение? — из-за этих раздумий чуть не пропустил попавшегося навстречу генерала, в последнюю секунду поприветствовал.

— Ты своими штучками чуть не сорвал концерт, — припечатала Вера. — Надо было тебе показывать, какой ты ловкий да прыткий? Чуть хорошего человека не огорчил!