Там, яа самом .нижнем месте,

Стул незанятым остался.

Золотой тот стул, казалось,

Поджидал большого гостя.

Да, большому гостю был он,

Золотой тот стул, оставлен,

Но не црибыл дон Фредрего,

Почему -- теперь мы знаем.

Ах, в тот самый час свершилось

Небывалое злодейство:

Был обманом юный рыцарь

Схвачен слугами дон Педро,

Связан накрепко и брошен

В башню замка, в подземелье,

Где царили мгла и холод

И горел один лишь факел.

Там, среди своих подручных,

Опираясь на секиру,

Ждал палач в одежде красной,

Мрачно пленнику сказал он:

"Приготовьтесь к смерти, рыцарь.

Как гроссмейстеру Сант-Яго,

Вам из милости дается

Четверть часа для молитвы".

Преклонил колени рыцарь

И спокойно помолился,

А потом сказал: "Я кончил",-

И удар смертельный принял.

В тот же миг, едва на плиты

Голова его скатилась,

Подбежал к ней верный Аллан,

Не замеченный доселе.

И схватил зубами Аллан

Эту голову за кудри

И с добычей драгоценной

Полетел стрелою наверх.

Вопли ужаса и скорби

Раздавались там, где мчался

Он по лестницам дворцовым,

Галереям и чертогам.

С той поры, как Валтасаров

Пир свершался в Вавилоне,

За столом никто не видел

Столь великого смятенья,

Как меж нас, когда вбежал он

С головою дон Фредрего,

Всю в пыли, в крови, за кудри

Волоча ее зубами.

И на стул пустой, где должен

Был сидеть его хозяин,

Вспрыгнул пес и, точно судьям,

Показал нам всем улику.

Ах, лицо героя было

Так знакомо всем, лишь стало

Чуть бледнее, чуть серьезней,

И вокруг ужасной рамой

Кудри черные змеились,

Вроде страшных змей Медузы,

Как Медуза, превращая

Тех, кто их увидел, в камень.

Да, мы все окаменели,

Молча глядя друг на друга,

Всем язык одновременно

Этикет и страх связали.

Лишь Мария де Падилья

Вдруг нарушила молчанье,

С воплем руки заломила,

Вещим ужасом полна.

"Мир сочтет, что я -- убийца,

Что убийство я свершила,

Рок детей моих постигнет,

Сыновей моих безвинных".

Дон Диего смолк, заметив,

Как и все мы, с опозданьем,

Что обед уже окончен

И что двор покинул залу.

По-придворному любезный,

Предложил он показать мне

Старый замок, и вдвоем

Мы пошли смотреть палаты.

Проходя по галерее,

Что ведет к дворцовой псарне,

Возвещавшей о себе

Визгом, лаем и ворчаньем,

Разглядел во тьме я келью,

Замурованную в стену

И похожую на клетку

С крепкой толстою решеткой.

В этой клетке я увидел

На соломе полусгнившей

Две фигурки,-- на цепи

Там сидели два ребенка.

Лет двенадцати был младший,

А другой чуть-чуть постарше.

Лица тонки, благородны,

Но болезненно-бледны.

Оба были полуголы

И дрожали в лихорадке.

Тельца худенькие были

Полосаты от побоев.

Из глубин безмерной скорби

На меня взглянули оба.

Жутки были их глаза,

Как-то призрачно-пустые.

"Боже, кто страдальцы эти?" -

Вскрикнул я и дон Диего

За руку схватил невольно.

И его рука дрожала.

Дон Диего, чуть смущенный,

Оглянулся, опасаясь,

Что его услышать могут,

Глубоко вздохнул и молвил

Нарочито светским тоном:

"Это два родные брата,

Дети короля дон Педро

И Марии де Падилья.

В день, когда в бою под Нарвас

Дон Энрико Транстамаре

С брата своего дон Педро

Сразу снял двойное бремя :

Тяжкий гнет монаршей власти

И еще тягчайший -- жизни,

Он тогда как победитель,

Проявил и к детям брата

Милосердье; Он обоих

Взял, как подобает дяде,

В замок свой и предоставил