Должен с дощечками взять себе цензора честного мысли.

Все без различья слова, в коих блеска почти не осталось,

Те, что утратили все, недостойными признаны чести,

Смело он выгонит вон, хоть уходят они неохотно.

Пусть хоть поныне они бы вращались в святилище Весты;

Те, что во тьме уж давно для народа, он честно откроет;

Выведет снова на свет много образных слов для предметов:

Встарь понимали их часто Катоны, Цетеги, а ныне

Плесень уродует их, покрывая забвения прахом;

Новые примет слова, что создал родитель-обычай.

120 Мощный и чистый, реке прозрачной подобный, он будет

Сыпать сокровища слов, языком богатить будет Лаций;

Пышные слишком обрежет, бугристые здравым уходом

Сделает глаже, а те, что утратили силу, поднимет;

Будет он с виду играть, хоть и мучится так же, как всякий

Скачущий, будто Сатир, или пляшущий пляску Циклопа.

Я предпочел бы казаться безумным поэтом, негодным,

Лишь бы плохое мое меня тешило, пусть и обманом,

Чем разуметь и ворчать. Жил в Агросе, не безызвестен,

Некто; казалось ему, что он слушает трагиков дивных:

130 Сидя в театре пустом, аплодировал он им в восторге;

Прочие жизни дела исполнял он все образом должным:

Добрым соседом он был и хозяином гостеприимным,

Ласков с женою; умел снисходительным быть и к рабам он:

В яростный гнев не впадал, коль печать повредят у бутыли;

Он и подводной скалы избегал и открытых колодцев.

Стал он усильем родных и заботою их поправляться;

Выгнав из желчи болезнь, наконец, чемерицою чистой,

Только пришел лишь в себя: "Не спасли вы меня, а убили,

Други, - сказал он, - клянусь! Ибо вы наслажденье исторгли,

140 Отняли силой обман, что приятнейшим был для сознанья".

Нужно мне жизнь подчинить, значит, мудрости; бросив забавы,

Юношам все уступив, подходящие им лишь утехи,

Слов не искать для того, чтоб приладить их к струнам латинским,

Но изучать только строй и гармонию правильной жизни.

Вот почему сам себе я твержу, про себя рассуждая:

Если б не мог утолить ты обильною влагою жажду,

Ты б обратился к врачам, а о том, что чем больше скопил ты,

Тем ты и жаждешь сильней, никому не дерзаешь признаться?

Если бы рана твоя от назначенных трав или корня

150 Легче не стала, ведь ты избегал бы лечиться как корнем,

Так и травой, от которых нет пользы: ты слышал - "Кому лишь

Боги богатство дадут, от уродливой глупости тот уж

Будет свободен". И ты, хоть ума не прибавил нисколько,

Ставши богаче, ужель будешь верить советчикам тем же?

Если ж богатства могли б тебя сделать разумным, убавить

Алчность и трусость твою, ты тогда, без сомненья, краснел бы,

Если б жаднее тебя на земле кто-нибудь оказался.

Если же собственность - то, что на вес покупают, за деньги,

И потребленье дает тебе нечто, коль верить юристам:

160 Поле, что кормит тебя, ведь твое; ибо Орбий-крестьянин,

Нивы свои бороня, чтобы хлеб тебе вскоре доставить,

Чует, что ты господин. Получаешь за деньги ты гроздья,

Яйца, цыплят и хмельного кувшин: и поэтому, значит,

Мало-по-малу его покупаешь ты поле, что было

Куплено тысяч за триста сестерций, а то и дороже.

Разница где - ты давно ль оплатил, чем живешь, иль недавно?

Тот, кто купил себе землю близ Вей иль Ариции, зелень

Ест покупную в обед, хотя судит не так; покупными

Греет дровами котел себе он перед ночью холодной;

170 Все же своим он зовет, вплоть до мест, где посаженный тополь

Верной границей от ссор отклоняет соседей; как будто

Собственным может быть то, что в мгновенье бегущего часа,

Вследствие просьбы, покупки, насилья, иль смерти, - хозяев

Может менять и другим права уступать на владенье.

Если ж судьбой никому не дано обладанье навеки,

Вслед, как волна за волною, владельцы идут друг за другом,

Польза какая в амбарах, в земле, иль прибавить к калабрским

Выгон луканский, когда и большое и малое косит

Орк безразлично: его ведь и золотом ты не умолишь?