Дышит трагическим духом и счастлив, и смел он довольно,

Но неразумно боится отделки, считая постыдной.

Кажется, - если сюжет обыденный, то требует пота

Меньше всего; между тем в комедии трудностей больше.

170 Ибо прощают ей меньше гораздо. Заметь ты, насколько

Плавт представляет характер влюбленного юноши плохо,

Также и скряги-отца, и коварного всадника роли;

Как он, Доссенну подобный, выводит обжор-паразитов,

Как он по сцене бежит, башмак завязать позабывши:

Ибо он жаждет деньгу лишь в сундук опустить, не заботясь

После того, устоит на ногах иль провалится пьеса.

Тех, кто на сцену взнесен колесницею ветреной Славы,

Зритель холодный мертвит, а горячий опять вдохновляет.

Так легковесно, ничтожно все то, что тщеславного мужа

180 Может свалить и поднять... Прощай, театральное дело,

Если, награды лишен, я тощаю, с наградой - тучнею.

Часто и смелый поэт, устрашенный, бежит от театра,

Ибо - сильнее числом, а доблестью, честью слабее

Неучи все, дураки, что решить дело дракой готовы,

Всадник коль против того, - посреди они пьесы вдруг просят,

Дай им медведя, бойца: вот этих народец так любит!

Впрочем, у всадников тоже от уха к блуждающим взорам

Переселились уж все наслажденья, к забавам пустячным.

Тут на четыре часа открывают завесу иль больше:

190 Конницы вот эскадрон, пехоты отряды несутся,

Тащат несчастных царей, назад закрутивши им руки;

Вот корабли, колесницы спешат и кареты, коляски:

Тащат слоновую кость и добычу при взятьи Коринфа.

Если б был жив Демокрит, посмеялся б наверно тому он,

Как это помесь пантеры с верблюдом, животным ей чуждым,

Или пусть белый то слон, привлекают вниманье народа;

С большим бы он любопытством смотрел на народ, чем на игры

Ибо ему он давал бы для зрелища больше гораздо;

"Драм сочинители - он бы наверно подумал - осленку

200 Басенку бают глухому". Каким голосом, право, было б

Шум одолеть вмоготу, что народ наш поднимет в театре?

"Воет - сказал бы он - лес то Гарганский иль Тусское море" _

Смотрят все с гамом таким на борцов, на искусство богатых

Тканей из стран иноземных: как только окутанный ими

Станет на сцену актер, - ладоши сейчас же бушуют.

"Что-нибудь он уж сказал?
– Да ни слова.
– "Так нравится что ж им?"

– Шерсть, что окрашена в пурпур тарентский с оттенком фиалок.

Ты не подумай однако, что, если другие удачно

Сделают то, чего сам не могу, я хвалить буду скупо:

210 Знай - как того, что ходить по веревке натянутой может,

Чту я поэта, когда мне вымыслом грудь он стесняет,

Будит волненье, покоит, иль ложными страхами полнит,

Словно волшебник несет то в Фивы меня, то в Афины.

Долю вниманья и тем удели, что читателю лучше

Ввериться склонны, чем несть униженья от зрителей гордых,

Если желаешь ты храм Аполлона достойно наполнить

Книгами и заодно уж пришпорить и бодрость поэтов,

Так чтоб охотнее в рощи они Геликона стремились.

Правда, поэты, мы сами творим много зла себе часто:

220 Свой виноградник рублю, если только тебе подношу я

Книгу, когда ты устал или занят; когда мы в обиде,

Если один хотя стих из друзей кто дерзнул не одобрить,

Иль, хоть не просят, места, что читали уж, вновь повторяем;

Сетуем мы, что труды наши, наши поэмы встречают

Мало вниманья, хотя мы их ткали из нитей тончайших;

Льстимся надеждой - прийдет мол пора, когда только узнаешь

Ты, что стихи мы плетем, - без прошения нашего даже.

Сам призовешь, от нужды, обеспечишь, принудишь писать нас.

Стоит, однако, узнать нам, какие служители нужны

230 Доблести той, что мы зрели и в войнах, и в мирное время,

Ибо не должно ее доверять недостойным поэтам.

Правда, царю угодив Александру, Херил пресловутый,

Скверный поэт, за стихи плохие, без всякой отделки,

Много в награду монет получил золотых македонских.

Все же, подобно тому как, коснувшись чернил, оставляют

Руки пятно иль заметку, поэты стихами дрянными