Но Пожарский не увидел, как сестры Алексея учились печь хлеб — кухня погрузилась в темноту, а сам он опять перенесся в какое-то новое место. На этот раз он был на улице — вроде бы, в какой-то деревне, потому что вокруг стояли маленькие деревянные домики и росли деревья. Возле одного такого домика стоял окруженный кучей детей рослый и широкоплечий человек в черной ливрее, держащий в руках какой-то сверток. Дети самого разного возраста, от совсем малышей до подростков, громко галдели, а один мальчик подпрыгивал, пытаясь дотянуться до украшавших ливрею мужчины цепочек, сплетенных из золотистых ниток. Павел направился к этой шумной компании, и как раз в этот момент мальчишке удалось дернуть за одну из цепочек, после чего он издал победоносный клич, а остальные дети звонко рассмеялись.

Мужчина улыбнулся и что-то сказал этому озорному ребенку, но Пожарский не понял ни слова — как и в недавнем сне про армянских беженцев, те, кого он видел, говорили на неизвестном ему языке. Дети что-то спрашивали у нарядного взрослого, он что-то отвечал им, а потом развернул бумажный сверток, достал из него горсть конфет и принялся раздавать их своим юным приятелям, которые встретили этот жест еще более громкими восторженными криками.

А потом из-за забора, окружавшего ближайший дом, появился еще один мужчина — пожилой, почти полностью седой, но при этом похожий на более молодого человека в ливрее.

— Алоиз! — позвал старик человека с конфетами, и тот, отдав детям весь кулек со сладостями, подошел к нему.

Они обменялись несколькими фразами все на том же незнакомом Павлу языке. Старший мужчина о чем-то спросил младшего, и тот, перестав улыбаться, ответил ему, после чего лицо старика тоже приняло разочарованное и печальное выражение. Он бросил своему собеседнику какую-то короткую фразу, после чего развернулся и пошел к дому.

У нарядного мужчины был теперь виноватый вид, но он остался на месте и лишь громко произнес еще несколько слов — как показалось Пожарскому, повторил свою последнюю фразу.

А потом он неожиданно заговорил по-русски с едва заметным акцентом.

— Потому что как бы я ни любил нашу деревню, моя жизнь связана с императором и его семьей, — сказал он тихо, как если бы говорил с самим собой. — Потому что я всегда буду к ним возвращаться.

На мгновение Паша опять открыл глаза в своей комнате, но его тут же затянуло в новую череду снов, которые теперь стали сменять друг друга еще быстрее.

Снова была полутемная комната, снова горела свеча, и на столе стоял чернильный прибор. Рука склонившегося над столом мужчины в очках и с редкими волосами торопливо выводила на листе бумаги одну строчку за другой. Павел, уже не колеблясь, встал вплотную к нему и стал читать это письмо, с трудом понимая неразборчивый почерк писавшего: «Если вера без дел мертва, то дела без веры могут существовать, и если кому из нас к делам присоединится и вера, то это лишь по особой к нему милости Божьей…»

Его рука ненадолго замерла над бумагой, словно он раздумывал, не добавить ли к написанному что-нибудь еще, а потом вывела внизу подпись — Евгений Боткин.

И еще раз темная комната сменилась залитым светом и уже знакомым Павлу помещением — тем самым, где Алексей с сестрами занимались французским языком. На этот раз в нем находился только Леша и еще какая-то женщина. Перед мальчиком лежала раскрытая тетрадь, перед женщиной — какая-то книга, но разговаривали они не об уроках.

— Неужели вы не думали о том, что все еще может опять измениться? — спрашивала учительница. — Если ваш отец вернется на престол и если когда-нибудь вы сами станете государем…

— Нет, Клавдия Михайловна, это невозможно, — покачал головой Алексей. — Это кончено навсегда.

— Но все-таки..? Если все опять будет, если вы будете царствовать..? — настаивала женщина, и ее ученик на несколько мгновений задумался.

— Если бы это было возможно… Тогда… тогда надо устроить так, чтобы я знал, что делается кругом, — сказал он затем, тщательно подбирая слова. — Но первым делом я бы основал большой госпиталь, где могли бы лечиться все больные, все, кого нельзя до конца вылечить. Да, это был бы лучший в стране госпиталь, и вы, Клавдия Михайловна, были бы его заведующей…

После этих слов Алексея все скрылось в полной темноте. Поначалу Павел не видел вообще ничего и не понимал, где находится, но затем перед глазами у него начали проступать едва заметные очертания длинного коридора с множеством дверей, очень похожего на коридор, который он уже видел в одном из прошлых снов. За одной из дверей, кажется, должна была находиться комната, в которой Алексей с сестрами занимались французским языком…

Спустя несколько мгновений в коридоре стало шумно — откуда-то появилась целая толпа людей. Паша услышал топот, потом стук в двери, а потом чей-то резкий голос:

— Просыпайтесь! В городе неспокойно, на дом могут напасть! Одевайтесь и спускайтесь в подвал!

— Что случилось? — послышался из-за ближайшей к Павлу двери встревоженный женский голос. Мальчик узнал его — это была та самая Анна, комнатная девушка, плакавшаяся в поезде.

— Одевайтесь и выходите! — крикнул в ответ мужчина, стучавший в ее дверь. Другие почти не различимые в темноте мужские фигуры в это время продолжали колотить в остальные двери, тоже требуя, чтобы спавшие за ними люди немедленно спустились в какой-то подвал.