Сразу после Катастрофы лета не было, одна зима целых десять лет. Покуда не поутих гнев Господень. Потому у нас теперь и лето, и весна, а также осень. Вот как очистится мир от греха еще больше, так зима и вовсе пропадет. Одно лето будет, вот благодать-то наступит. Всего-то надо усердно молиться да праведную жизнь вести, без всех энтих черных магий навродя изобретательства.

К полудню дошел я до первой ловушки и вижу, висит на ней краснопятный олень: одной когтистой лапой в петле, а другой в воздухе махает. Разлогими рогами снег на земле гребет. Почесал я репу, думаю, шуба у Любавы уже есть, а энтого еще и ошкуривать долго. Дай, думаю, отпущу. Срезал веревку, а он в снег хлобысть и на меня как кинется, с ног сбил и дальше побежал.

Встал я, выругался, шапку обратно напялил, отряхнулся. Черт, думаю, черт, а не олень. Тварь какая, ты ее освобождаешь, а она на тебя кидается. Ну и ладно, пошел я дальше, следующая ловушка пустой оказалась и еще одна — тоже. Токмо когда солнце уж к закату начало клониться, дошел я до последней ловушки и вижу: висит в ней человек вверх тормашками. Ростом невелик, волосы рыжие и лицо все в веснушках. Подошел я ближе, а он как завизжит:

— Изыди! Изыди! Во имя Перуна! Изыди, нечистый!

Я аж обиделся и помышляю: какой же я нечистый, коли полторы луны назад мылся? В реке, да, я же в реке часто моюсь, когда тепло. А когда зима… Ой, да сколько энтой зимы.

— Ты чаго разверещался? — полюбопытствовал я.

— Да ты еще и разговариваешь? — удивился он. — Ты кто? Посланник Чернобога? Или, может, леший?!

— Сам ты леший! — насупился я. — Охотник я, да земледелец, Михеем зовут. А ты кто будешь?

Хотя я и так уже понял, кто он. Шибко уж правильный: ни хвоста, ни рогов, ни даже шерсти или когтей, и мордашка смазливая. Явно чистокровный. Токмо энтой заразы нам и не хватало, прости Господи.

— Ждан я. Ждан Лисий Хвост! Слушай, ты меня отпусти, а? — изрек он, проникновенно так в глаза поглядывая.

Да, точно чистокровный. И имя у него дурацкое, чистокровное. Сразу видно, из энтих. Лазутчик, небось. Отпущу — своим расскажет, и через несколько седмиц от нашего селения камня на камне не оставят. Чистокровные-то честной люд ненавидят, как и Лукавый.

— Добрый человек, эй! — Увидел, что обхожу вокруг, заволновался. — Ты извини, я же тебя сначала не признал. Думал, помираю, и за мной с того света пришли…

Или, может, не лазутчик? Простой чужестранец, может? Мало ли ихнего брата здеся? Случайных путников, охотников, просто прохожих. Не отпущу — так и помрет туточки, насмерть замерзнет. Жалко. Что же делать? Я почесал репу, сдвинув шапку набекрень, задумался.

— Как же тебя в наши края-то занесло, Ждан Лисий Хвост?

— Заблудился я, охотился и заблудился.

Видано ли такое? Чтобы охотник и заблудился? А он, словно бы почуял мои размышления, быстро затараторил:

— Я же по следу шел, олень, белопятный. Здоровенный такой рогач, жене на шубу хотел да детишкам мяса. У меня трое. Старшенькому скоро…

— И с какого же ты селения будешь, Ждан Лисий Хвост?

— На север отсюда, селение без названия…

Договорить он не успел, я перерезал веревку, и он плюхнулся в снег. Вскочил на ноги, стал отряхиваться, выругался. Спасибо, хоть не кинулся, как тот краснопятный олень.

Снял веревку с ноги да бросился прочь. Токмо его и видывал.

— Счастливого пути, Ждан Лисий Хвост из безымянного селения! — закричал вдогонку я. А в ответ тишина.

Господи, а что, коли и правда лазутчик? Я невольно осенил себя крестным знамением. Да нет же, ну почему сразу лазутчик? Может, просто путник? Может, и правда заплутал? У нас же в слободе и приезжие бывали, правда, токмо из новых, не из чистокровных, вестимо. Ибо стали бы чистокровные к нам захаживать? Да и мы их не приняли бы, не велено, от Лукавого они.

Прошлым летом, помнится, захаживал один старик. Сказы чудные сказывал, будто есть за лесом степь, а за степью океян, а на дне того океяна дворец жемчужный. Спит во дворце многолапец великий, а как проснется, так миру конец и наступит. Кто ж его ведает, может, и наступит? Токмо перевелись многолапцы и малые, и большие, нету их больше в реках, одна рыба.

А вот сказывал еще, что те огромные кости, что по степям разбросаны, то кости драконов огнедышащих, до Катастрофы мир населявших. И побороли их богатыри древние, не чета нынешним. И про нечисть много поведал, про русалок там, кикимор и упырей. Токмо из наших он был, из новых, сразу же видать, у него из скул рога росли, да из бровей, по одному большому и много помельче рядочком.

А энтот Ждан с виду настоящий чистокровный, и лицо такое хитрое, у них же, чистокровных, и душа-то не христианская. Эх, точно лазутчик. Но что мне было делать? Оставить его помирать? А теперь что? Старосте поведать? Дак и чем это поможет? Так и сказывать? Там в мою ловушку чистокровный лазутчик попал, так я его отпустил. Эх…

Я плюнул и направился прочь. Так домой и воротился ни с чем. Хмурый, словно туча. А там Любава лицо сметаной намазала, волосы на деревянные дощечки накрутила, так и ходит.