— Тебе надо быть сильной, когда он придет в себя… — мама.

— Еще не известно выживет он или нет…

— Не смей так думать, он справится… — пытается приободрить меня.

Глупая затея…

— С чем он справится? С чем? — в мгновение вскакиваю на ноги. — С пулей в сердце? С тем, что связался с нашей чокнутой семейкой? И расплачивается за это?

Я ору во весь голос. И не могу сдержаться. Я знаю, что в больнице, и меня могут выпроводить отсюда, но больше меня никто не остановит. Я скажу все, что хочу сказать много лет. Как живу с этой болью в сердце.

— А ты, папочка, захапал чужие деньги! Теперь счастлив? Теперь тебе достаточно? Всю жизнь ты носишься с этими бумажками. Меня мучал, учил зарабатывать, наказывал. Из-за этих гребанных денег ты чуть Линду не потерял! Все! С меня хватит! Уходите!

— Ты о чем?

— Забыл уже? Деньги, деньги, деньги. Доллары в глазах только. Больше ты ничего не видишь. Когда ты остановишься?

— Так. Было. Нужно. — чеканит.

— И, что он там, между жизнью и смертью тоже нужно? — мой голос срывается, перехожу на шепот.

Закрываю глаза руками. Даю себе разрешение разреветься.

— Санечка… — неожиданно меня обнимает мама. — Не плачь, все будет хорошо, вот увидишь!

— Ни черта хорошего не будет! — отталкиваю ее, но получилось очень грубо. Не рассчитала. И мне стыдно. Но гоню эти паршивые мысли от себя!

— Лучше бы на его месте был ты! — глядя прямо отцу в глаза и вкладывая в эту фразу всю ненависть к человеку, который из меня вырастил непонятное существо.

Не прощу его. Никогда. За это — никогда.

Он медленно разворачивается и уходит. Мама, немного постояв, срывается за ним. Я так и знала. Утешь его, конечно.

Падаю на кушетку. Желание — разрыдаться. Но слез нет.

Я едва дышу, чтобы не спугнуть что-то невесомое, что здесь летает. Мне кажется, что это должно помочь Коле выкарабкаться. Операция длится уже… сколько? На вскидку, несколько часов. Смотрю на часы — от силы час.

А операция все не заканчивается и не заканчивается.

Но это сложный случай и она должна длится несколько часов, да?

Люди снуют туда-сюда, косо на меня поглядывая. А мне плевать.

И мне плевать на то, что я окоченела уже. Меня трясет.

Как мантру повторяю: “Все будет хорошо! Скорая вовремя приехала. Все будет хорошо!”

Вздрагиваю от легкого прикосновения к моему плечу, и вскакиваю, думая, что это врач.

Нет.

— Лидия Петровна…

— Сандра, что там? — еле сдерживая слезы.

Вкратце обрисовала ей ситуацию. Ничего не понятно еще. Вообще.

— Он сильный, справится… — уверенно и без тени сомнений, сжав сильно мою руку.

— Простите меня…

— За что, деточка?

— Ваш сын сейчас здесь находится по моей вине.

— Да что ты такое говоришь?

— Эта пуля предназначалась мне, а он меня закрыл… — еле выдавливаю из себя.

— Он мужчина. Это был его выбор, он посчитал, что так было нужно. И выбор этот нужно уважать, а не винить и корить себя. Этим ты ему не помогаешь. Соберись, давай! — хлопает меня по коленке.

Вымученно улыбаюсь. Но как ни странно, мне придает это сил.

Дверь в операционный блок открывается, оттуда рассыпаются врачи, медсестры в разные стороны. Но никто не отвечает на наши вопросы, обходя нас за метр. Мы что прокаженные? Мы так и стоим посреди коридора в непонятках.

— Вы родственники Ситникова? — оглушает меня низкий хрипловатый мужской голос.

Оборачиваемся на его источник.

— Да… — дрожащим голосом я отвечаю.

— Мы сделали все что могли…

Мои ноги подкашиваются, в глазах темнеет, оседаю на лавку.

После такого начала, говорят самое плохое. Я не готова это услышать.

— Вам плохо? Валя, нашатырь и воды… — кричит врач, обращаясь к кому-то на посту.

Резкий запах раздражает слизистую моего носа и я тут же прихожу в себя.

— Вы так не волнуйтесь… — продолжает врач. — Повторю, мы сделали все что могли. Теперь все зависит от него…

— А к нему можно?

— Пока нет. Он находится в реанимации. Потом посмотрим на его состояние.

С моей души падает тяжеленный груз. Выдыхаю…

Хорошие новости…

— Так нельзя! Понимаешь? Ему сейчас плохо! И по твоей вине, между прочим! — отчитывает меня как школьницу, младшая сестра.