Двадцать дней длилась необычайная по всей своей организованности всеобщая забастовка. Третья в истории Финляндии. Рабочие — социал-демократы, коммунисты, беспартийные — были единодушны (два дня принимал участие в забастовке даже профсоюз полицейских). Наступление на жизненный уровень трудящихся тогда было отбито, чтобы возобновиться через некоторое время в других формах.

В многоэтажном доме на окраине Хельсинки, на острове Лауттасаари, находится квартира известного скульптора-керамиста Михаила Шилкина.

Впрочем, с произведениями Шилкина я познакомился раньше, чем с ним самим.

— Вы видали школу Шилкина? — спросили меня однажды в Хельсинки.

— Какую школу? Какого Шилкина? — переспросил я.

— Школа-то официально именуется Высшей коммерческой, но у нас ее называют шилкинской — из-за керамических барельефов, которыми украсил ее скульптор Шилкин.

Да, эту школу я знал. За несколько дней до того, как меня спросили об этом, я рассматривал эти барельефы на высокой гладкой кирпичной стене большой, многоэтажной школы.

Масштабы покрытых обожженной глазурью фигур были несоразмерны, как на детских рисунках. Атрибуты древнегреческой мифологии сочетались с вполне реалистическим изображением сплавщика в свитере, горделиво опирающегося на воткнутый в бревно багор. Огромное, в несколько человеческих ростов, коромысло весов, около которых в своих крылатых сандалиях хлопотал загорелый Гермес, несмотря на всю несоразмерность масштабов, контрастировало с колоннадой античного храма, на фронтоне которого написано было: «Pankki» — «Банк».

И тут же, в очках, в современном однобортном пиджаке, с портфелем под мышкой, учитель, повернутый в профиль, как на древнеегипетских рисунках, поучал маленькую школьницу. И все эти словно случайно разбросанные по стене барельефы — и хоровод, и каменщик, несущий за плечами на «козе» кирпичи, и рядом с ним второй, с мастерком в руке, занятый кладкой стены, — все это вместе неожиданно создавало ощущение какой-то праздничности, приподнятости.

Без них эта школа с гладкой безоконной стеной была бы мертвым кубом конструктивизма.

В Лахти мое внимание снова привлекла глухая торцовая стена новой школы. Стена эта была бы совсем слепой, если бы не единственное окошко, примостившееся в верхнем правом углу ее, почти что под крышей. Из распахнутых створок его вырывалась трепещущая на ветру занавеска, а за нею виднелись женщина с ребенком на руках и мальчуган, пытающийся закрыть окно. А под окном, на стене, метрах в шести над землей, обнаженный до пояса молодой мужчина мотыжил почву между высокими цветами. И садовник этот, и женщина с ребенком на руках, и вьющаяся по ветру занавеска, и само окно, и летящие к нему по стене птицы — все эти барельефы из керамики — работа Михаила Шилкина. Птицы летят — кажется, даже слышны взмахи крыльев. Настоящий ветер рвет занавеску на окне и освежает напряженную спину садовника, на которой глазурью проступил пот. Нет ни схемы, ни условности. Есть только неуловимая первозданная, присущая настоящему искусству наивность. Так «слепая» стена, без окон, стала украшением молодого города.

Я уже говорил, что в новых городских районах, в пригородах, в Суоми, как правило, нет улицы с примыкающими вплотную один к одному фасадами домов. И каждая стена дома стала как бы лицевой стороной — фасадом. Эта дополнительная трудность, встающая перед проектировщиком, становится источником архитектурных находок. Новая планировка городов и вызвала к жизни и новую скульптуру — керамические барельефы на стенах, то условные, то реалистические, соответствующие и замыслам художника и назначению здания.

Эти барельефы — керамические, изготовлены в цехах фабрики фарфора «Арабия» в Хельсинки. Фабрика эта не только исполнитель заказа, самая идея такого сочетания архитектурного замысла с замыслом скульптора-керамиста возникла в ателье художников «Арабии». Вот почему я с радостью принял приглашение Михаила Шилкина посетить его мастерскую на фабрике.

Мастерские художников «Арабии» (среди них есть такие известные далеко за рубежами родины, как Кай Франк, Кюлликки Салменхаара, Рут Брик и другие) помещаются на восьмом этаже этой огромной, как здесь уверяют — самой большой в мире, керамической фабрики. Над входом в нее, на стене, большой барельеф, в подъезде целая сюита керамических барельефов поменьше, в которых перед посетителем встает история гончарного искусства. Это тоже произведения Михаила Шилкина.

В просторной мастерской, в окна которой глядятся вершины сосен соседнего с фабрикой острова и голубая гладь залива, художник показывает мне свои не законченные еще работы и фотографии старых. Тут уже понимаешь, как его искусство, искусство скульптора-керамиста, рождалось из ремесла гончара.

Высокий кувшин удлинен, закруглен у оснований и поставлен вверх дном. Несколько штрихов художника — и видишь в нем уже не кувшин, а фигуру закутанной в меха эскимоски, другая расцветка — и перед тобой поющая негритянка. Кувшин наискосок поставлен на другой кувшин, один немного приплюснут, другой удлинен; несколько цветных мазков — и перед вами птица, сидящая на камне. Опрокинутый набок горшок на четырех коротких ногах, два рога спереди, тяжелый хвост — и перед зрителем насупленный бык-буйвол.