Перед столбом каменное изваяние девочки лет десяти — двенадцати. На этом месте девочку задавил автомобиль. Здесь, на перекрестке, и раньше были несчастные случаи с детьми, и родители в память о погибшей любимой дочери решили установить на месте катастрофы памятник, предупреждающий других детей и водителей об опасности.

И то, что в скульптуре здесь отражаются не только радостные события, не только успехи, но и горести народные, делает палитру художника богаче, талант его разносторонней, а самую скульптуру менее парадной и более близкой к многообразной жизни народа.

Но почему столько места в этих записях отводится скульптуре? Может быть, оттого, что иностранцу гораздо легче увидеть каменное население улиц и парков Финляндии, чем узнать семейную и гражданскую жизнь живых людей?

Нет. Мне думается, что, если бы поездка и не была ограничена сроком, если бы иностранцы могли легко посещать все квартиры, которые им хотелось бы посетить, — все равно впечатление от камня, одушевленного талантом художника, осталось бы одной из ярчайших впечатлений от Финляндии.

Здесь в скульптуре отразилась душа народа, его чаяния, его идеалы и традиции, из которых главнейшее — это близкое нашему сердцу уважение к труду. Оно воспитывается бытом, школой, искусством.

В Тампере же по крутой тропе мы спустились от памятника материнскому горю и у подножия холма увидели бронзовую композицию Э. Викстрема. Наверху, на скале, сидит героиня «Калевалы» — Айно.

Когда бьют фонтаны, то струи воды, преломляя солнечный свет, образуют у ее ног радугу, и она, как сказано в рунах, сидя на радуге из солнечных лучей, прядет волшебную нить. А внизу, справа от фонтана, бронзовая старуха крестьянка учит девочку своему старинному искусству — вязанию. Справа же от крестьянки юноша, подставляя лопасть колеса под струю, показывает бородатому крестьянину — отцу, как призвать на помощь своим мышцам энергию стремительного потока.

Так, по замыслу скульптора, в труде, от поколения к поколению, мастерством стариков и открытиями молодых, создается культура народа.

Всякий труд почетен. Монумент воздвигнут не только поэту, но и пастуху. Вот он на берегу пролива в Тампере играет на свирели, которой внимает стоящая у его ног овца. А на барельефах пьедестала крестьянки стригут овец, сучат пряжу на веретене, на ткацком станке под их умелыми руками возникает ткань.

Не только фигура прославленного ученого или лыжника, готовящегося к прыжку, но и статуя швеи, продевающей нитку в челнок, но и изваяние лесоруба с длинным топором у ноги, сплавщика, ловко орудующего багром, украшают улицы, бульвары и скверы городов Финляндии.

У массива вновь освоенных земель высится памятник «Пионеру, поднимавшему целину», — скульптура Тапио Вирккала.

И в городе Хямеенлинна, который гордится тем, что в одном из его домов родился Сибелиус, — перед городским музеем, недавно воздвигнута статуя молодой телятницы. Засучив рукава, она поит из бронзовой бадьи бронзового теленка.

Но странное дело — славя труд «вообще», ставя монументы, изображающие людей той или иной профессии, отлично зная по именам и фамилиям рекордсменов спорта, ученых или художников, финны не знают имен тех людей, которых мы бы назвали героями труда. Известна кличка коровы, дающей рекордные удои, нетрудно узнать фамилию ее хозяина, но имени доярки не дознаться! Во всяком случае, ни один финн из всех тех, кого мы спрашивали, не мог назвать нам имени лучшего лесоруба страны, знатной доярки или токаря. Я думаю, происходит это потому, что если труд «вообще» обогащает весь народ, то «конкретный» труд какого-нибудь отдельного человека обогащает одного лишь хозяина предприятия. И, может быть, поэтому здесь нет обычая всем народом чтить героев труда.

И снова я в Хельсинки. Влюбленные не назначают свидания у «Трех кузнецов», против главного входа столичного универмага Стокмана, — слишком уж людный перекресток, рискуешь ненароком увидеть и тех, от чьих глаз хотел бы укрыться. Влюбленные предпочитают встречаться на Эспланаде, у «Хавис Аманды» или памятника Рунебергу, на голове которого почему-то всегда неподвижно сидит чайка.

Приезжие назначают свидание на Вокзальной площади, где конечная станция тридцати автобусных маршрутов. Ну, а я поджидаю приятеля на людном перекрестке «у кузнецов». Автор монумента Нюлунд, верный классической традиции, желая возвеличить «труд», изваял голых мускулистых парней, трех кузнецов. Один из них придерживает рукой железную полосу на наковальне, другой кузнец в высоком размахе поднял над головой свой молот, третий молотобоец еще только заносит свой молот снизу. Не думаю, чтобы даже в античном мире у горна работали совсем обнаженные, даже без передничка, кузнецы. И эллины не были безразличны к брызжущим из-под молота искрам, обжигающим кожу. Но ничего не поделаешь, скульптор, дав мишень для анекдотов и пересудов, поставил на людном перекрестке трех обнаженных бронзовых кузнецов, у подножия которых сейчас, в жаркий летний день, с тележек, затененных тентами, идет бойкая торговля лилиями, гладиолусами, розами и другими цветами, названия которых мне неизвестны.

Я пришел раньше назначенного срока, и у меня есть время еще раз разглядеть скульптуру.

В январе сорок пятого года, когда впервые после войны я приехал в Хельсинки, она была вся еще обложена мешками с песком — предохранение на случай бомбежки. И сейчас, чем больше я вглядываюсь в лицо одного из кузнецов, тем больше оно кажется мне знакомым.

— Тебе никого не напоминает этот кузнец? — спрашиваю я подошедшего приятеля.

Он улыбается.

— Вспомни, кто подарил тебе вчера свою фотографию. Конечно, он постарел, погрузнел, у него больное сердце: тридцать семь лет, которые пронеслись с тех пор, — мой друг кивает на статую, — оставили свой след… Но все-таки ты заметил сходство!

Вчера я был в гостях у товарища Пааво К. — видного деятеля финского рабочего движения. Прощаясь, он подарил мне на память о нашей беседе фотографию молодого командира Испанской республиканской армии, в пилотке с красной звездой, с тремя нашивками и золотой кисточкой. Приятное, открытое лицо. Светлые, проницательные глаза. Едва намеченные, словно выгоревшие на солнце колоски бровей. Таким он был двадцать два года назад — добровольцем в героических интербригадах, которые в окопах Университетского городка под Мадридом остановили продвижение франкистов.