— Никак ты испугалась обыкновенных птиц?

— Они не совсем обыкновенные. Птицы мало чем отличаются от пернатых ящериц. Но те кондоры… я бы сказала, в них было больше от ящериц, чем от птиц.

— Думаешь, они служат глазами Паннионского Провидца?

— Не удивлюсь, если так.

— Тогда приятного мало.

Карга скрипнула крыльями.

— А мясца, случайно, не найдется? Я проголодалась.

— За шатром в канаве полно объедков от ужина.

— Что? Ты предлагаешь мне объедки из канавы? — взвилась она.

— Можно подумать, до сих пор ты клевала с серебряного подноса, — усмехнулся Каладан Бруд.

— Неслыханная дерзость!.. Но если больше ничего нет.

— Увы.

Что-то недовольно каркая себе под нос, великая ворониха пробралась к задней стене шатра.

— В будущем советую брать пример с меня, — сказала она, выбираясь наружу.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался Бруд.

Она вновь просунула голову внутрь и потихоньку хихикнула:

— Учись владеть собой — вот что!

Воевода вскочил и бросился к ней, однако Карги в шатре уже не было.

Живое море обступило город со всех сторон. Безумная человеческая волна, поднимаясь все выше и выше, наконец перехлестнула через стены и хлынула внутрь. Движимая голодом, орда тенескариев смяла все заграждения у городских ворот и понеслась дальше, затопляя Капастан.

В четырех сотнях шагов от цитадели несокрушимый щит развернул своего забрызганного кровью скакуна. Лишь специальные конские доспехи уберегали его от участи быть разодранным заживо. Тенескарии хватали жеребца за ноги, пытаясь опрокинуть, и он с холодной яростью бил копытами, ломая нападавшим кости и пробивая им голову.

Крестьянская орда заперла Итковиана и три взвода наемников на невысоком холме, где находилось древнее кладбище. Почти все колонны-гробы были опрокинуты и разбиты, и босые ноги паннионцев поддевали, топтали и давили покойников, давно превратившихся в мумии.

Возле ворот крепости росла груда тел. Тенескарии взбирались по ним, как по лестницам, чтобы перемахнуть через стену и оказаться во дворе. Но там их встречали пики с зазубренными лезвиями. Эти пики ранили и убивали, а захватчики даже не сопротивлялись. У них не было ни оружия, ни навыков сражения. Да, похоже, и инстинкта самосохранения тоже. Его уничтожил голод.

До осады Капастана Итковиан считал, что уже достаточно навидался ужасов, которыми неизбежно сопровождается любое сражение. Даже вчерашний день и минувшая ночь все же худо-бедно укладывались в его представления о войне. Но то, что он наблюдал сейчас…

Стоило какому-нибудь тенескарию помоложе упасть, сраженному ударом пики, как на него тут же бросалась одна из женщин. Она разрывала на убитом лохмотья, задирала свои и начинала совокупляться с еще теплым трупом. Закрыв глаза, она судорожно насиловала мертвеца, позабыв обо всем.

А рядом ее соратники и соратницы уже вгрызались зубами в тела погибших. Иные не успевали проглотить и первого куска человечины, как сами падали замертво. И теперь уже их терзали и рвали обезумевшие воины Провидца.

Два таких разных, но одинаково кошмарных зрелища. Итковиан не мог решить, которое из них потрясло его больше. Кровь стыла в жилах. Разум до сих пор отказывался верить в происходящее, и, содрогаясь от страха, переходящего в панику, несокрушимый щит понял, что настоящий штурм еще только начинается.

Тенескарии заполонили все широкие и узкие улицы вокруг кладбища. Их жадные глаза были устремлены к Итковиану и «Серым мечам». Туда же тянулись сотни рук (голодные люди как будто утратили чувство расстояния).

Сомкнув щиты, солдаты ненадолго восстановили нарушенное оцепление вокруг Итковиана. Скоро тенескарии сомнут и этот строй, как уже было раньше. Но пока его молчаливые бойцы еще держатся, и их квадрат, словно островок в море, поднимается все выше, возносимый падающими телами паннионцев. И пока сам Итковиан остается в седле, он способен разить мечом направо и налево, убивая всех, кто находится в пределах досягаемости. А раненых добьет копытами его лошадь.