Обе женщины неопределенно пожали плечами.

— Что уж теперь говорить? — протянула одна. — Тут это тут, а там это там. Ну а мы-то сами сейчас здесь, а не где-нибудь еще.

— Пусть будет так, и да будет так, — заключил даруджиец, вздыхая и поднимаясь. — Крупп горячо благодарит вас обеих за эту на редкость поучительную беседу и собирается откланяться.

— И тебе спасибо за хлебцы.

— Крупп всегда рад услужить. Спокойной вам ночи, дорогие мои.

Он поковылял прочь и вскоре растворился в темноте.

Некоторое время обе малазанки старательно облизывали пальцы. Потом одна хмыкнула и поинтересовалась:

— Ну что, ловко мы изобразили идиоток?

— По-моему, вышло вполне убедительно.

— Полагаешь, Крупп поверил?

— Конечно. Мы ему капитально голову задурили. Бедняга понял, что с нами каши не сваришь, и свалил.

— А мы, часом, не перегнули палку? Неужели встречаются такие дуры?

— Да сплошь и рядом, крошка. Зато теперь он не будет принимать нас всерьез.

— Как по-твоему, о чем они постоянно толкуют с Рваной Снастью?

— Скорее всего, про ту старуху говорят.

— Вот и я такого же мнения.

— Наверное, Крупп что-то заподозрил.

— Похоже на то.

— И думает, что это якобы исходит от нашей чародейки.

— Вот-вот.

— Ну и пусть себе думает. Нас это вполне устраивает.

— Согласна… А знаешь, когда эти «натилогские хлебцы» без листьев и прутиков… вкус уже совсем не тот.

— Странно, но мне это тоже сейчас пришло в голову.

Крупп тем временем остановился возле другого костра внутри форта на колесах. Двое мужчин, ютившиеся возле него, одновременно подняли голову, глядя на земляка.

— Что у тебя с руками? — спросил Мурильо.

— Такова особенность рук Круппа, дорогой Мурильо: чего бы они ни коснулись, все моментально к ним прилипает.

— Ну, это мы давно знаем, — пробасил Колл. — А куда подевался твой мул?

— Обиделся, что я не угостил его «натилогским хлебцем». Спешу сообщить: только что у Круппа состоялся весьма интересный разговор с двумя малазанками. Крупп рад также добавить, что Серебряная Лиса находится в надежных руках.

— Таких же липких, как твои?

— Дорогой Мурильо, достаточно плеснуть на них водой, и все изменится.

— Ну хорошо. Допустим, побеседовал ты с ними, а дальше что? — осведомился Колл. — Какой толк от всех этих разговоров? В нескольких шагах от нас в скрипучей повозке спит старуха. Ее сердце разбито черствостью дочери. Однако разбитое сердце — лишь малая частица боли, обрушившейся на несчастную рхиви. Можно только удивляться, как она вообще до сих пор еще жива.

— Крупп рад вас уверить, что вскоре все коренным образом изменится. Пусть внешняя сторона происходящего не вводит вас в заблуждение.

— Чего же ты тогда не пойдешь туда и не скажешь ей об этом? — угрюмо поинтересовался Колл, кивая в сторону повозки, где лежала Мхиби.

— Потому что Крупп — человек деликатный. Он бережно относится к этой женщине, которая еще не готова к восприятию истин подобного свойства. Это, друзья мои, — путешествие духа. Мхиби должна начать его внутри себя. Вопреки нашему кажущемуся всемогуществу Крупп и Серебряная Лиса не способны ускорить ход событий.

Колл покачал головой:

— Заикнись ты вчера насчет собственного всемогущества, я бы лишь весело расхохотался. Но ты ведь и впрямь выдержал противостояние с Каладаном Брудом. Этого никто отрицать не посмеет. Он же мог раздавить тебя, как жабу. Чем ты его взял?

Брови толстяка высоко взметнулись, что свидетельствовало о крайнем его удивлении.

— Мой давнишний друг Колл! Полнейшее отсутствие в тебе веры сокрушает Круппа, наполняя отчаянием с головы до пят, а его пятки, надо признаться, сильно ноют. Крупп уже молчит про пальцы своих бедных ног — их просто выворачивает от боли.

— Только заклинаю: не показывай их нам, — попросил Мурильо. — Сколько я тебя знаю — никогда еще не видел на твоих ногах другой обуви. Только эти сапоги. Представляю, что творится там внутри! Да наверняка сама Полиэль в ужасе бы кинулась прочь.

— Что не вызвало бы у Круппа ни малейших сожалений… Так или иначе, Крупп не станет мучить Колла пространными рассуждениями, а ответит ему с надлежащей краткостью, заявив следующее. Раздражение… правильнее сказать, гнев бессилен подействовать на Круппа, для которого весь мир — это жемчужина, затерявшаяся среди извилин его острого и цепкого мозга. Однако сей намек рискует потонуть среди прочих мыслей, наводняющих голову дорогого Колла. Но Крупп не оставляет своих попыток объяснить дорогому Коллу, что мир — это всего лишь красочный сон, полный невообразимых чудес. Даже время теряет там всякий смысл… И вместе с тем время неумолимо напоминает нам о себе. Круппу, например, оно явственно шепчет: уже поздно. Сон манит Круппа в свои объятия, в тихие воды преображения и обновления бренного тела, которое означенным образом обретает новые силы и возвращает себе молодость. Сон не просто манит, он властно требует, чтобы Крупп подчинился его призывам. А Крупп, будучи по своей натуре исключительно смиренным, охотно подчиняется столь требовательному зову.