После исполнения закона Тайного ордена Фэнер должен был принять твои отсеченные кисти, дабы надзирать за отступником до конца его дней и запечатлеть на твоей коже слова, которые предназначены только для тебя. После твоей смерти наш бог должен был даровать тебе прощение грехов… Но Фэнер покинул свои владения. А у тех сил, что стремятся подчинить твою душу… иные желания. Не бойся, я не позволю им завладеть твоей душой».

Рат’Фэнер вновь пронзительно закричал. А в мозгу несокрушимого щита отчетливо послышался крик его души: «Итковиан! Не смей вмешиваться! Прошу тебя, оставь меня. Я никогда не покушался на твою душу. Не тронь же и ты мою, Итковиан».

Однако несокрушимый щит лишь крепче сжал Рат’Фэнера в своих духовных объятиях, ломая последние преграды.

«Нельзя оставлять ничью душу отягченной горем. Даже твою».

Когда последнее препятствие исчезло, Итковиана едва не сбило с ног невидимым ураганом. На него обрушилась лавина боли и страхов, долгие годы терзавших Рат’Фэнера. Несокрушимый щит раскрылся навстречу боли, оглушаемый ее многоголосием.

Когда утихает битва, на поле сражения остаются не только трупы погибших. Остается еще и боль. Она проникает в землю, заполняет все трещины в камнях; она разносится по воздуху, сплетая сети памяти. Память без умолку поет свои поминальные песни. Иногда они бывают беззвучными. Однако клятва, принесенная Итковианом, отвергала дар тишины и молчания. Он слышал скорбную песнь, заполнившую все его существо. Несокрушимый щит добавил к ней свой голос, прозвучавший наперекор: «Они не получили твоей души, Рат’Фэнер. Ты не потерян, и я возвещаю об этом».

Внезапно среди хаоса и боли пришло обоюдное узнавание: Итковиан ощутил чужое присутствие. То была некая громадная сила. Не злобная, нет… просто совершенно иной природы. Итковиан уловил ее изумление и страдание. Это она приняла две отсеченные кисти, чтобы сотворить из них… нечто прекрасное. Но никакая человеческая плоть не выдержала бы подобной красоты.

«Слышишь, Рат’Фэнер? Даже боги плачут. Что ж, я готов взять на себя и боль богов тоже».

Незримый свидетель поспешил было прочь, но, как оказалось, слишком поздно: Итковиан заключил в свои духовные объятия и его тоже. Душа несокрушимого щита вдруг начала таять и распадаться на куски.

Лица богов были холодными, словно маски, но под масками ощущалось тепло. Смертным боги всегда казались непостижимыми. Однако на самом деле все обстоит как раз наоборот: это смертные непостижимы. А боги — они всего лишь платили смертным.

«Мы — та дыба, на которой они распяты».

Потом удивительное ощущение пропало. Неизвестный бог удалился, оставив Итковиану отблески горестей далекого мира. Мира, у которого хватает своих собственных мучений и жестокостей; мира, чья история запутана и далеко не безоблачна… Потом угасли и отблески.

Бог исчез, а душа Итковиана начала заполняться болью всех жертв капастанской бойни. Он принимал абсолютно каждого, ибо был не вправе никого отвергать. А души все несли и несли ему свою память, полную страданий, надежд, любви, разочарований. И каждый отдавал воспоминания о страшных последних мгновениях жизни. Несокрушимый щит чувствовал вкус железа, запахи огня и дыма. И конечно, запах праха… Кто-то завершал свое земное существование с благочестивой молитвой на устах, кто-то посылал проклятия всем богам. Иные умирали молча. Десятки тысяч душ, боль которых Итковиан принял в себя.

«Я должен искупить эти смерти, дать освобождение от страданий. Я должен им ответить. Каждой душе. Да, абсолютно каждой».

Лавина чужого горя грозила опрокинуть Итковиана, однако он не сдавался. Он без устали дарил душам мир, очищая их от боли, дабы они отправились… куда? К стопам бесчисленных богов? В мрачные владения Худа? В пропасть Хаоса? Это уже зависело не от него. Он всего лишь выполнял свой долг, вызволяя эти души, пойманные в ловушку собственных мучительных смертей.

«Ты — несокрушимый щит, — мысленно твердил он себе. — Ты обязан стоять до конца. Освобождать души, провожая их в дальнейшее странствие. Такова суть принесенных тобой клятв. В свое время ты добровольно вызвался ходить среди мертвых и дарить им успокоение. Ты — целитель изломанных, сокрушенных душ. Без тебя смерть становится бессмысленной, а отсутствие смысла — величайшее преступление против настоящего и грядущего. Держись, Итковиан… будь стойким».

Но у Итковиана не было бога, к которому он смог бы прислониться и попросить о помощи. Он, смертный, взвалил на себя ношу, которая была по силам только богам.

«Пусть так. И все равно я не имею права сдаваться. Боги, услышьте меня. Я могу не быть вашим. Но ваши павшие дети — они мои. Так узрите же, что скрывается за моим холодным лицом. Узрите!»

Среди воцарившейся на площади звенящей тишины Итковиан медленно опустился на колени. Он по-прежнему сжимал в руках обезображенный труп Рат’Фэнера. Для Парана этот командир «Серых мечей» стал средоточием всех мировых скорбей. Капитан знал: подобное зрелище уже никогда не изгладится из его памяти.

Вряд ли те, кто наблюдал странное поведение Итковиана, догадывались о страшной буре, бушевавшей у него внутри… Несокрушимый щит долго стоял на коленях, а затем развязал тесемки шлема и снял его. Потные волосы приклеились ко лбу. Итковиан склонил голову. Труп в его руках зримо превращался в пепел.

Парану показалось, что несокрушимый щит перестал дышать. Он испуганно метнулся к Итковиану, обхватил его за плечи и хорошенько встряхнул:

— Не вздумайте делать вторую глупость, Худ вас побери! Не для того я с таким трудом добирался в Капастан! Поднимайтесь, пленник чести!