Лошадь с радостным ржанием ускакала прочь.

Колл неподвижно лежал, глядя в небо.

— Ты не сильно ушибся? — спросил его Мурильо.

— Принеси мне лассо. И пару брюквин.

— Я бы посоветовал колотушку, но, раз ты лучше знаешь, как объезжать лошадей, не стану вмешиваться.

Вдали протрубили сигнальные рожки.

— Худ меня побери! — простонал Колл. — Армии двинулись к Капастану. — Тяжело охая, он сел. — Я думал, мы их догоним.

— Слушай, приятель, давай не будем мудрить и поедем в повозке. Верни лошадей хозяину и получи назад наши денежки.

— Повозка и так перегружена припасами, — вздохнул Колл, поднимаясь на ноги. — И потом, продавец сразу предупредил, что товар возврату не подлежит.

Мурильо изумленно воззрился на собеседника:

— Он так и сказал? И у тебя что же, не возникло и тени подозрения?

— Помолчи.

— Ну, знаешь ли!

— Мурильо, хочешь услышать правду? Этот «разгильдяй» выглядел таким жалким, что я проникся к нему сочувствием. И все, довольно уже причитать, займись лучше делом.

— Но, Колл! Он ведь заломил такую цену!

— Хватит напоминать мне о деньгах. Если не заткнешься, я прикончу либо этих лошадей, либо тебя самого. Ясно?

— Ты не посмеешь их убить.

— Еще одно слово, и на этом холме появится каменное надгробие на могиле беспечного Мурильо из Даруджистана. Ты меня понял? Вот и прекрасно. А теперь тащи сюда веревку и брюкву. Попробуем усмирить вторую лошадь.

— А ты не хочешь сначала поймать беглянку?

— Мурильо! — скрипя зубами, произнес Колл.

— Прошу прощения. Только, пожалуйста, камни выбирай полегче. Очень не хочется лежать под валунами!

Источавшие смрад облака клубились над волнами, которые неустанно боролись друг с другом. Они ударялись о ледяные глыбы и неслись к истерзанному берегу, чтобы излить на него свою ярость. Треск ломающихся льдин и грохот прибоя заглушали шелест дождя, который шел уже бог весть сколько времени.

— Что же теперь делать? — прошептала госпожа Зависть.

Пристроившись с подветренной стороны обломка базальтовой скалы, сегулехи густо смазывали жиром свое оружие. Вид у всех троих был довольно печальный: насквозь промокшие, перепачканные липкой глиной, в изодранных доспехах. Руки, плечи и бедра покрывала паутина мелких ран. Края крупных ран сегулехи наспех сшивали звериными жилами, черные узлы которых торчали среди запекшейся крови. Но дождь размочил и ее, добавив к серым и черным тонам красные потеки.

Неподалеку стояла Баалджаг. Ее шерсть потеряла блеск и свалялась, а кое-где была вырвана целыми клочьями. Из правого плеча торчал длинный обломок копья. Волчицу ранили три дня назад, однако она не подпускала к себе ни госпожу Зависть, ни сегулехов. Лихорадочно сверкающие глаза Баалджаг были устремлены на север.

В трех шагах от волчицы лежал Гарат, которого постоянно била дрожь. Все его тело покрывали гнойные раны. От боли пес наполовину обезумел и тоже не позволял никому, даже Баалджаг, подойти к себе.

Одну лишь госпожу Зависть, казалось, совершенно не затронула та ужасная война, которую они вели. Как ни странно, но даже дождь не оставлял ни пятнышка на ее белоснежной телабе. Как и прежде, черные волосы женщины красивой волной струились по плечам; как и прежде, ее губы оставались карминово-красными, а подведенные веки — темно-серыми.

— Что же теперь делать? — повторила она. — Как прикажете перебираться через Коралловую бухту? Хорошо Тлену. Жаль, что он не т’лан слон или т’лан кит. А то перенес бы нас на спине, в роскошном паланкине, на другой берег. А еще лучше — в какое-нибудь тихое место, где можно принять горячую ванну и выспаться.

К госпоже Зависти подошел Мок. От дождевых струй белая эмаль его маски стала серой.

— Ничего, мы с ним еще непременно сразимся, — пообещал сегулех.

— Давно ли поединок с Тленом стал для тебя важнее высокой миссии? А как Первый или Второй отнесутся к подобному проявлению своеволия?

— Первый — это Первый, а Второй — это Второй, — изрек Мок.

— Какое глубокое наблюдение, — усмехнулась госпожа Зависть.

— Личные заботы, хозяйка, имеют для нас первостепенное значение. Иначе не существовало бы ни победителей, ни иерархии. Сегулехами бы правили вечно стенающие мученики, одержимые идеей всеобщего блага. Или наоборот — деспоты, которые любому честному вызову на поединок противопоставляли бы силу своей армии. Нам известны порядки в других странах. Мы знаем гораздо больше, чем ты думаешь.

— Любопытно ты рассуждаешь. А то я уже почти смирилась с мыслью, что мне и поговорить-то не с кем.

— Ты не заденешь нас своими насмешками, хозяйка. Мы неуязвимы.

— Ошибаешься, Мок. С тех пор как я пробудила тебя, ты познал и боль, и страдания.

— Есть более серьезные вещи, которые следует немедленно обсудить, — заявил Мок.

— Да неужели? И какие же? Может, ты собрался поговорить об этой яростной буре, которая мешает нам двигаться дальше? Или о жалких остатках армии, загнавшей нас сюда? Уверяю тебя, эти воины не вернутся.