— Душа у тебя чёрствая, и добрых людей ты лаешь, и каша твоя хрустит!

Хитрый Алёшка выбрал себе самое интересное занятие — вывести краской на колёсном кожухе название «Лёвшино». Алёшка соорудил на барже-причале что-то вроде помоста, взгромоздился на него и обрисовывал процарапанные на кожухе буквы. Мамедов как подмастерье подавал ему банку с краской.

— Эслы со мной чьто случится, ты дэржис Дыодорыча, — сказал он.

— Да что с тобой случится-то? — пренебрежительно ответил Алёшка.

— Всякое можэт. Война.

— У дяди Вани — старый буксир! Лоханка! И сам дядя Ваня в прогрессе не смыслит ни шиша! Я ему говорю: давай к машине динамо присобачим, можно будет искрой топливо поджигать, а он мне говорит, что это корове седло!

Мамедов вздохнул. Альоша ещё глюпый. Пока что он видит только то, к чему призван: машины, конструкции, идеи… Он даже не заметил, что грозный дядя Хамзат без сопротивления признал первенство дяди Вани. А почему? Посмотрел бы на сэстру, на лоцьмана Федю, на того же Сэньку Рябухина… Хамзат Хадиевич понимал: он умеет бороться за будущее, но Нерехтин умеет больше — умеет жертвовать. И такому человеку можно доверить Альошу.

— Дэржис Дыодорыча, — упрямо повторил Мамедов.

А Иван Диодорыч сидел на крыше своего буксира и смотрел на затон. Всё вокруг было как в молодости: пароходы готовились к навигации. Волшебная сила весны отодвинула куда-то в сторону и горе, и заботы, и жизненный опыт, и душа расцветала наивной детской верой, что впереди — только счастье. Небо казалось живым, ярким, переменчивым. День сиял солнечный и ветреный, и высоко в облаках, влажно-сизых или слепяще-белых, медленно плыл зыбкий журавлиный клин. Птицы возвращались — значит, нашлось зачем.

Главный городской вокзал находился на Заимке, а здесь, на берегу реки, стоял вокзальчик второго класса, выстроенный в древнерусском стиле: арки в ряд, шатёр с башенкой, гребенчатая крыша с окошками-«слухами». Весна подпирала всей своей живой мощью, но пока что не случилось главного — Кама не стронулась. С перрона распахивался вид на пустое и плоское пространство речного створа. Лёд был серый, набухший водой, или сизый, залитый лужами. На крыше вокзала недовольно орали чайки, ещё не побелевшие к лету.

Кате хотелось дышать этим сладким воздухом апреля, хотелось видеть это синее небо, полыхающее от солнца, и она потянула Романа на платформу. Железная дорога терялась за кирпичными корпусами завода; по склону берега друг над другом громоздились дома; торчали голые деревья; размывая улицы, бежали вниз ручьи; всё вокруг посверкивало, и блестел шпиль колокольни.

— Катерина Дмитревна? — услышала Катя и обернулась.

Сергей Алексеевич Строльман, высокий и грузный, улыбаясь, приподнял фуражку. Он весь был из славной имперской старины: львиные бакенбарды, раздвоенная борода, зелёная шинель с двумя рядами золочёных пуговиц.

— А вы, гляжу, в положении? — с отеческой бесцеремонностью пророкотал он, рассматривая Катю. — Прелестно! Вот бы Дмитрий Платоныч порадовался!

Катя немного смутилась.

— Кого-то встречаете или уезжаете, Сергей Алексеич? — спросила она.

— Увы, уезжаем, — вздохнул Строльман. — И я, и Еленушка, супруга моя, и внуки… Костик нас всем семейством куда-то в Сибирь к зятю везёт.

На скамейке у стены вокзала возле кучи баулов и чемоданов сидела Елена Александровна, она издалека ласково кивнула Кате. На коленях она держала хнычущую девочку полутора лет, а рядом, скучая, нетерпеливо топтался мальчик постарше. Это были дети полковника — вернее, генерала — Каппеля.

— Оленьку-то нашу большевики под арестом в Глазов угнали. — Сергей Алексеевич сокрушённо покачал головой. — Что с ней — одному богу ведомо…

Из дверей вокзала торопливо выскочил Костя Строльман, повертелся и почти побежал к отцу и Кате.

— Как я рад вам! — Он бережно пожал Кате обе руки.

— Тесен же мир, Костя, — заметил Горецкий.

— Берегите своих любимых, молодой человек, — наставительно сказал ему Строльман-старший, поклонился Кате и пошагал к жене.

— Екатерина Дмитриевна, давно хотел узнать, а что с Великим князем? — негромко, будто заговорщик, спросил Костя.

Катя покосилась на Романа. Горецкий сохранял невозмутимость.

— Он погиб, — просто ответила Катя.

Она впервые смогла произнести эти слова спокойно, без волнения — и поняла, что на душе у неё легко. Князь Михаил окончательно ушёл в прошлое, где не было ни гнева, ни боли, ни сожаления — только добрая память.

Из-за корпусов завода донёсся свисток паровоза; пассажиры на перроне засуетились, подхватывая вещи. Костя поспешил к родителям.

— Что ж, Катя, готовимся принимать союзников, — предупредил Роман.