Ох, и достанется же ей после этой встречи!..

«Вы, деточка, забыли одно из основных правил анализа: не начинать интерпретаций до тех пор, пока не удастся полностью преодолеть сопротивление характера. Ваш пациент демонстрирует сильнейшее сопротивление, причем оно принимает у него форму готовности к сотрудничеству. Он ведет себя дружелюбно, предоставляет массу инфантильного материала, но для него анализ – не более чем игра. Он наблюдает за аналитиком и внутренне даже посмеивается над ним».

«Да, я заметила, броневая защита у него очень сильна».

«Броневая защита или характерологический панцирь как привычный для личности способ реагирования на требования внешнего мира может быть более подвижным или менее подвижным, вы знаете это не хуже меня. В данном случае мы имеем дело с давным-давно затвердевшей структурой в глубине личности. Вам потребуется терпение».

Учитель и ученица войдут в раж, забегают по кабинету, заспорят, перебивая друг друга, – проведут таким образом почти два часа, прежде чем Рита решится сделать сенсационное признание и услышит в ответ: «Вы допустили контрперенос. Это грубейшая ошибка для аналитика вашего уровня. Я считаю, что в данном случае продолжение терапии вряд ли возможно».

Но это все потом, потом! А пока...

Рука Грэма, играющая ее волосами, накручивающая на палец длинный локон. Тихий голос, произносящий слова любви. Что он говорит? Не важно, если глаза его при этом сияют как шлифованные агаты. В постели он становился совершенно другим, не таким, как на улице, в кабинете психоаналитика, в музее, в магазине, в ресторане. Скидывая с себя одежду, он скидывал все, чем к тридцати годам обычно бывает обременен среднестатистический житель мегаполиса, и представал перед ней во всем блеске своих пороков и извращений. Его бесстыдство восхищало и ужасало. Но как любовник он был вне конкуренции.

– Кто был твоим героем в детстве, в юности?.. Уж наверно не д’Артаньян?

– Нет, – улыбнулся Грэм. – Герои рыцарских романов меня не привлекали. Лет до шестнадцати я любил представлять себя одним из стражей, помнишь? Из тех, что соблазнили дочерей человеческих. Что они чувствовали, когда Господь обрушил на них свой гнев, когда отдал архангелу Михаилу страшный приказ: «...крепко свяжи их под холмами земли до дня суда над ними и до окончания родов, пока не свершится последний суд на всю вечность. В те дни их бросят в огненную бездну; на муку и в узы они будут заключены...» [21] ? О чем они думали? Надеялись ли на чудо, на то, что Он опомнится и отменит приговор? Ведь они были ангелы, сыны неба.

– Только это тебя и занимало?

– Не только. Бог решил очистить землю от скверны при помощи потопа. Устроить гадким людишкам банный день. «И все сны человеческие должны сделаться праведными, – объяснял Он архангелам, – и все народы будут оказывать Мне почесть и прославлять Меня, и все будут поклоняться Мне. И земля будет очищена от всякого развращения, и от всякого греха, и от всякого наказания, и от всякого мучения; и Я никогда не пошлю опять на нее потопа, от рода до рода вовек». Сказано – сделано. И что? Этот мир стал намного лучше?

– Непохоже.

– О том и речь. А стражи, возможно, до сих пор расплачиваются за преступление, которого не совершали.

– Но ты-то совершал!

Он удивленно приподнял голову:

– Что? Преступления?

– Проступки. Не смотри на меня так... Мысль о том, что ты помимо воли стал членом какой-то деструктивной секты, невыносима для тебя. Но нельзя сказать, что это был несчастный случай! Тебе сделали предложение, и ты его принял. Мог бы не принимать.

Глядя на нее сквозь ресницы, Грэм не произносил ни слова. Зачем? Он уже успел рассказать ей про Принца Жезлов, и, пошарив по Интернету, пролистав пару книг, Рита составила некоторое представление об этом персонаже.

Жезлы, стихия Огня... чувственность, ощущения... Не она ли на днях объясняла Грэму, что его интуиция развивалась в ущерб ощущениям? Оказывается, есть люди, которые считают иначе. Принц Жезлов – почему гадалка, известная каббалистка, выбрала для Грэма именно эту карту?

С другой стороны, она могла выбрать эту карту – карту, которая традиционно символизирует ощущения, оральный нарциссизм, – потому, что подозревала у него не избыток этих качеств, а, наоборот, недобор. Недостаток, который он так отчаянно пытался восполнить.

На одной из книжных полок Рита заметила фотографию в алюминиевой рамке. Родители и дети в каком-то непонятном интерьере, напоминающем театральное фойе или гостиничный вестибюль. Грэму лет восемнадцать-девятнадцать, Ольге – двадцать или двадцать один. Темно-синяя рубашка фантастически идет к его мрачному лицу. Девятнадцать... тот самый возраст, когда он с упоением предавался разврату. Фи, что за мерзкое слово! И все же это так. Когда без страха пускался во все тяжкие, экспериментировал с новыми ощущениями. Почему? Да потому что их ему не хватало!