– Ты утверждаешь, что не получал удовольствия, ни тайного, ни явного, оказываясь в роли жертвы. Что делал это исключительно ради денег. – Лежа на костлявом плече Грэма, Рита рассеянно теребила мочку его уха. – Но ты носишь железо на запястьях и, занимаясь сексом, по первому требованию поднимаешь руки вверх, как человек, согласный быть прикованным к спинке кровати. Нет, я не хочу сказать, что ты мазохист, хотя кое-кто из моих коллег, возможно, заподозрил бы у тебя эту патологию. Скорее, это способ компенсации. Помнишь, ты рассказывал о своих детских страхах – страхе боли, страхе наказания?.. Позже ты начал делать именно то, чего боялся, будто желая доказать себе и другим, что больше не боишься. С чего это началось? Ты помнишь? Что послужило толчком к экспериментам в этом направлении?

– Слова отца. Однажды он сказал: «Если ты чего-то боишься, сделай это. Выйди навстречу собственному страху».

Рита вздрогнула. Господи боже! Давая такой совет, Герман, видимо, полагал, что делает доброе дело. Но его сын был не тем ребенком, с которым можно говорить языком скандинавских викингов или японских самураев. Если ты чего-то боишься... Для начала было бы неплохо выяснить, ЧЕГО он боится. Вдруг совсем не того, чего в его возрасте боялся ты?

Она еще раз взглянула на фотографию. Гладкая кожа, пухлые губы, пристальный взгляд исподлобья... Мальчик с рекламного плаката Гуччи.

Грэм потянул ее за руку и уложил обратно. Он выглядел ужасно сердитым.

– Послушай, какого черта я посещаю психоаналитика, если моя любовница постоянно рассматривает меня под микроскопом? С чего началось то, с чего началось это... Ты можешь просто проводить время с мужчиной и получать удовольствие?

Извернувшись, Рита укусила его за руку. Укусила как кошка. Но он был слишком рассержен, чтобы обращать внимание на такие пустяки.

– Ты говоришь, что я согласен быть прикованным к спинке кровати. Согласен, да! Я согласен на все. Тебя же пугает малейшая потеря контроля. Ты впадаешь в панику, когда я завязываю тебе глаза. Не связываю по рукам и ногам, а всего-навсего лишаю возможности наблюдать за каждым моим движением. Контроль!.. Скажи, а, сидя на унитазе, ты тоже размышляешь о влиянии наследственности и психических травм, полученных в раннем детстве, на личность индивидуума?

– Фу! Ты становишься пошлым.

– Ты называешь пошлостью все, что имеет отношение к сексу?

– Все, что выходит за рамки приличий.

– Приличий? А что такое приличия? Давай, растолкуй мне, хаму и грубияну. Это правила поведения в общественном месте или правила поведения в собственной постели?

Когда он начинал говорить с ней в таком тоне, ей хотелось ударить его по лицу. Разбить в кровь его красивые губы. Но она пообещала себе, что не станет этого делать. Больше никогда.

– Посмотри на себя, – продолжал он с неподдельным презрением в голосе. – Женщина с подавленной сексуальностью. В чем дело? Ведь ты же не родилась такой.

– Посмотреть на себя? Ты предлагаешь это мне? Мне?! – Она не могла опомниться от возмущения. – Господи, а сам-то!..

Ее обвиняющие интонации заставили его улыбнуться. Рита вспомнила, как он сказал однажды, отвечая на какой-то ее вопрос: «Гностики называют наше видимое „я“ aidolon, что значит „изображение“. Aidolon, отражение в зеркале – это кем мы себя видим, а не кем являемся в действительности». Созерцая его образ, она при всем старании не могла уловить сущность. Грэм ускользал от нее. Ускользал сознательно и вероломно.

– Неужели ты не догадывалась, что все будет именно так?

Стоя к ней спиной в длинном распахнутом плаще с поднятым воротником, Грэм сосредоточенно разглядывал уток, плавающих вдоль берега в надежде на кормежку. Вода в Останкинском пруду была темной, но прозрачной, как бутылочное стекло, на поверхности покачивались бурые водоросли.

Рита не знала, что сказать. А ведь Циммерман ее предупреждал, как предупреждал всех без исключения своих учеников: «Если сексуальная жизнь самого аналитика не в порядке или хотя бы интеллектуально он не относится к сексу с одобрением, то это неизбежно скажется на результатах его работы. При недостатке собственного опыта понимание проблем пациента будет весьма затруднительным, что рано или поздно приведет к возникновению невроза». И вот он, северный олень. Врач впал в зависимость от своего пациента. Пациент говорит ему, что делать... решает, куда пойти и когда... морочит, злит, ублажает... Не человек, а змей из райского сада!

Только вчера они лежали, прижавшись друг к другу, на красном шелковом покрывале, и Грэм, не открывая глаз, произнес:

– Ты победила.

– Ты говоришь это после того, как безжалостно растоптал мою профессиональную гордость?

– Ты потерпела поражение как аналитик, но победила как женщина. Я полюбил тебя. Раньше этого не случалось.

– Твоя любовь – нелегкая ноша, Грэм.

– Одиночество легче?

Она раздраженно дернула плечом.

– Можно подумать, мы всегда получаем то, чего хотим.

– Можно подумать, для того, чтобы получить желаемое, достаточно просто захотеть.

– Что ты имеешь в виду?

Грэм тяжело вздохнул, как будто ее непонятливость уже начинала действовать ему на нервы.

– До тех пор пока любовь ты будешь называть контрпереносом, а сексуальную привлекательность – реакцией фаллически-нарциссического типа, ты обречена на одиночество.

– Что значит «обречена»? А если одиночество меня устраивает?

– Я вижу!

На нем была измятая рубашка цвета хаки с закатанными до локтей рукавами. Из-за этого шея и грудь в распахнутом вороте казались еще более смуглыми, смуглыми, как у метиса. Темные глаза вызывающе поблескивали при свете ночника.