Они просто прилегли на пять минут, потому что слишком долго бродили по аллеям Ботанического сада, потому что устали от воспоминаний, потому что... не важно. Любовная драма, в которую они втянули друг друга, поддавшись порыву, ощутив жгучее желание заполнить чем-то свербящую пустоту в груди, разворачивалась теперь спонтанно, без участия разума и воли. Ничего невозможно предотвратить. Ничему не удастся сказать «нет».

Грэм потянулся с легким зевком, и, не успев толком понять, что делает, Рита схватила его за руки и настойчивым рывком вынудила закинуть их еще дальше за голову. Он понял, выражение его глаз изменилось. Пальцы медленно сомкнулись вокруг вертикальных стоек спинки кровати. Если бы при этом он улыбнулся, Рите не осталось бы ничего другого, как только встать и уйти, но нет... губы его даже не дрогнули. Он ждал, демонстрируя восхитительную покорность, погружаясь в подобие транса от мысли, что в следующую минуту может стать жертвой извращенной фантазии своего психоаналитика.

Мысленно она улыбнулась сама. Да нет, какие улыбки – она готова была смеяться... сквозь горькие слезы, да. Зачем ей понадобилось подталкивать его в этом направлении, ведь она отлично знала, что не сумеет подыграть должным образом? Наверняка он почувствует себя разочарованным. Но отказать себе в этом она не могла.

Расстегнутая рубашка, отяжелевшее дыхание, стиснутые зубы... Он играл блестяще. Но ей-то хотелось верить, что это не игра! Похожие чувства в ней пробуждала его история про подземелья и саркофаги. Невероятная правда? Или правдоподобная выдумка? Со своим необузданным воображением Грэм был способен и на то и на другое. Сознательно ли он вынуждает ее балансировать на грани? Доказательств ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы не лишиться доверия. Недомолвок ровно столько, сколько необходимо для того, чтобы подогреть интерес.

«Насколько правдив твой рассказ?»

«Настолько, насколько может быть правдив любой рассказ о событиях, пережитых в измененном состоянии сознания».

«К тому же многое зависит от того, кому рассказываешь, так? Для одних слушателей годится одна версия произошедшего, для других – другая».

Этот выпад он оставил без внимания, подтвердив ее догадку. Изложенная версия была версией, предназначенной специально для нее.

«И все же что-то произошло. Тебя похитили... с твоего согласия, да, но это не важно... вырвали из привычной среды на неопределенный срок, подвергли мучительным испытаниям. Хотя нет! – Ход ее мыслей неожиданно изменился. – Важно. Как раз это и важно – твое согласие... Что заставило тебя согласиться? Объясни еще раз».

«Я хотел через это пройти. Через то, чего не мог предвидеть. Чего не смел ожидать. Чем бы это в итоге не оказалось, я хотел пройти через это».

«Ты знал, что, по слухам, этот твой мэтр принадлежит к какому-то тайному братству?»

«А разве я не сказал?»

«Ты вел себя как последний идиот».

«Неужели?»

«Да. Потому что только идиот мог сознательно обречь себя на такие... такое... Ты хотел научиться писать? Стать лучше всех? Вот и сидел бы дома, работал... вместо того чтобы искать приключений на свою задницу! Нет, не надо приводить примеры из мировой истории. Я знаю, с какой целью это делали древние. Но на дворе двадцать первый век, ты в курсе?»

«А с какой целью это делали древние?» – поинтересовался он невинно.

И тут выяснилось, что ей нечего сказать по этому поводу.

Пришлось ему самому.

«Почему все ритуалы посвящения включают в себя практически идентичные этапы? Удаление из привычной среды, одиночество, строгий пост, болезненные процедуры вроде бичевания или надрезания каких-либо частей тела, выпивание особого напитка, вызывающего изменение сознания, ритуальную смерть и наконец воскрешение и возвращение к жизни – уже другим существом. Зачем голод? Зачем боль? Ответ прост. Аскетические практики изменяют химию тела и мозга. Голодание приводит к нарушениям в работе церебрального редукционного клапана, в результате чего мозг начинает принимать извне множество „ненужных“ для биовыживания сигналов. Это и есть тот самый визионерский опыт, о котором мы столько слышали, но до сих пор так мало знаем. Боль сопровождается выбросом гистамина и адреналина. Но гистамин вызывает шок, адреналин – галлюцинации, а некоторые продукты разложения адреналина приводят к развитию симптомов, напоминающих симптомы шизофрении. Об этом писали Олдос Хаксли, Лайелл Уотсон и другие исследователи внутреннего космоса».

Когда состоялся этот разговор? Не торопясь, слой за слоем, она счищала шелуху с луковицы своей памяти, обнажая горькую сердцевину, зная, что рано или поздно из глаз брызнут слезы, но твердо решив довести дело до конца. Грэм сделал свое полупризнание – излюбленная тактика! – а затем снова ушел в себя, оставив ее домысливать, достраивать, пытаться втиснуть его психологию в какие-то убогие рамки.

Лежа перед ней в позе поверженного рыцаря, он наблюдал из-под ресниц, как она пытается побороть свою стыдливость. Боязнь показаться смешной, неуклюжей. Как девчонка, ей-богу! Ее полусогнутые пальцы легко пробежались по его груди, расстегнули рубашку. Ноготками сверху вниз, до самой пряжки ремня... Что он там рассказывал про свою английскую подружку?..

Грэм закрыл глаза, чтобы облегчить ей задачу, но позволил себе усмешку (за которую, впрочем, немедленно получил по губам).

– Смелее, – вымолвил он вполголоса.

От звука его голоса Риту бросило в жар.

Двумя руками она рывком распахнула на нем рубашку, припала губами к жаркой мускулистой груди. Худой, но не истощенный – напрасно она считала его слабым.

Ее язык выводил узоры на коже мужчины, в то время как сам мужчина, пребывая в абсолютной неподвижности, словно бросал вызов ее умению, приглашал в игру «кто кого». Торопливо, дрожащими пальцами Рита стаскивала с него одежду. Ей хотелось быть дикой, неукротимой, развратной. Вот бы узнать, о чем он думает! Что у него в голове?..

Бег крови по жилам, обжигающее дыхание... безудержные ласки, от которых хотелось кричать... Однажды он сказал: «Я умею быть и охотником, и дичью». За время знакомства с ним она успела повидать и то и другое, но даже сейчас не могла ответить на вопрос, что же ей нравится больше. Грэм перевоплощался так мастерски, что угадать, когда он был собой, а когда играл, было практически невозможно. И она хотела его любым.

В какой-то момент он решил, что довольно потакать капризам вздорной женщины, подхватил ее, опрокинул на спину и, уже начиная движение к центру земли, шепнул чуть слышно: