«Потом не будет ничего», – сказала как-то раз его покойная жена.

И убила себя.

Ей не хотелось уже ничего, и она шагнула в это ничто. Без страха. Когда ее нашли в ванне со вскрытыми венами, на лице ее была улыбка. Потому-то Грэм не считал себя ответственным за произошедшее. Это был осознанный выбор. Эрос против Танатоса, и Танатос победил. А Герман? Жаждет ли он покоя или новых страданий в очередном воплощении?

– Герман, – произнес он, не слыша своего голоса. – Это я, Григорий. – Чья-то рука схватила его за горло. – Я пришел просить у тебя прощения.

Герман повернул голову и посмотрел на сына, которого не видел десять лет. Перед ним стоял высокий черноволосый мужчина в дорогом костюме, поверх которого был наброшен больничный халат. Модный писатель, эстет черной готики – книги его уже продавались, имя мелькало на сайтах издательств, на страницах журналов и газет.

– Подойди.

Медленно ступая, Грэм направился к кровати, но в последний момент струсил и остановился у окна. На подоконнике стояла пепельница со смятым окурком, который совсем недавно был тонкой дамской сигаретой с золотым ободком. Германа навещала женщина. Любовница? Эта мысль не вызвала у Грэма никаких эмоций, параллельно он отметил, что сбоку на пепельнице имеется трещинка с волос толщиной, а дождь, похоже, прекратился.

– Я могу закурить?

– Конечно.

Голос его Грэму не понравился, и, приподняв голову, он увидел, что Герман лежал, отвернувшись к стене, вцепившись пальцами в одеяло. Ч-черт... Впервые ему пришло в голову, что умирающий может страдать. Даже не так. Впервые он осознал, что в процессе умирания может страдать его отец, его друг, его любовница, он сам...

– Ничего, – прошептал Герман, часто дыша сквозь зубы. – Ничего.

– Даже не представляю, каково это – умирать, зная, что твои дети не оправдали твоих ожиданий.

– Не я первый, не я последний.

Грэм кивнул. Опять он увидел кухню, знакомую клеенку на столе... Германа, придерживающего газету правой рукой со сбитыми до крови костяшками пальцев. Надо ли говорить об этом сейчас? С другой стороны, если не сейчас, то когда?

И все же прошло немало времени, прежде чем он решился заговорить. Запах пропитанных антисептиком бинтов разъедал мозг. Кровь стучала в висках, как будто он бежал, бежал... и налетел с разбегу на невидимое препятствие. Этим препятствием оказалась его невысказанная любовь к отцу, которого он почти не знал, которого привык сторониться. У психоаналитиков, конечно, имеется на этот счет особая теория, не менее абсурдная, чем все остальные. Но если она подтверждается, она перестает быть всего лишь теорией, а становится доказательством поистине тотальной абсурдности этого злосчастного мира.

Зов Отца звучит для ребенка тревожно, по привычке он ищет защиты у Матери. Но приходит отец. Он является проводником и вершителем посвящения в тайны неведомого. Как первый незваный гость в раю ребенка и матери, отец является архетипным врагом; поэтому на протяжении всей жизни любой враг на уровне бессознательного символизирует отца. Отсюда и почитание голов, принесенных домой с набегов на враждебные племена, отсюда и непреодолимое стремление воевать: побуждение уничтожить отца постоянно трансформируется в общественно значимое насилие [22] .

– То, что я делал... я делал не по незнанию. И не потому, что хотел легкой жизни.

– Я знаю.

Грэм внимательно посмотрел на него:

– Знаешь?

После стольких лет бойкота в это было невозможно поверить. Ему послышался короткий стон, после чего лежащий с закрытыми глазами Герман тихо заговорил:

– Я жил некогда без закона, но когда пришла заповедь, то грех ожил... [23]

Грэм загасил сигарету в пепельнице и рывком обернулся:

– Что?

– Неужели от закона грех? Нет, но я не иначе узнал грех, как посредством закона, — не переставая говорить, Герман шевельнулся и открыл глаза, – ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: не пожелай...

Быстрым шагом Грэм приблизился к кровати, но не сел на стоящий рядом стул, а опустился на колени. Его трясло мелкой дрожью. Хотелось снять пиджак, потому что в помещении вдруг стало невыносимо жарко, но он не мог, не было сил. По виску его скатилась капля пота и упала на край матраса.

– Я виноват, – прошептал он, мучаясь от неспособности найти подходящие слова. Слова, которыми привык играть, как галькой на морском берегу, как цветными стеклышками, из которых складывается мозаика.

– Да. Я тоже.

– Господи, да я не о том!

– А откуда ты знаешь, о чем я?

Очередной приступ заставил Германа до скрежета стиснуть зубы и, обливаясь потом, откинуться на подушку. Грэм протянул ему руку, точно утопающему. В определенном смысле так оно и было.

– Я никогда не думал, что это важно: законы, порядки. – По отцовским глазам Грэм увидел, что боль отступила, и вместе с ним перевел дыхание. – И сейчас не думаю. Но мне хотелось, чтобы ты понял... чтобы ты тоже понял, что это не важно.