Сегодня фигура Ленина показалась Камилю особенно живой, особенно выразительной. Каждому, кто проходит через площадь, он словно говорит: «Ну, дорогой товарищ, ты доказал любовь к родине своим честным трудом. Настал день проверки твоего патриотизма в огне величайшей войны. Готов ли ты к этому?»

Кажется, он устремил строгий взгляд через площадь на здание городского Совета. И Камиль, словно повинуясь его взгляду, повернул туда.

Двухэтажный каменный дом в связи с приближением юбилейного праздника Татарстана всего несколько дней тому назад был побелен. Сегодня он показался Камилю совершенно новым, странно изменившимся: ведь в его простеньких, давно знакомых Камилю комнатах сейчас решают дела громадной важности.

Перед большой дверью городского Совета Камиль, будто что-то вспомнив, вдруг остановился.

— Иди-ка домой, Сания. Я зайду в РОНО.

— И мне надо повидать Газиза-абый, — сказала Сания. — Иди, сынок, домой один. Ключ у Гашии-апа. На вот, отнеси это.

Хасан обычно не любил отрываться от родителей, но сегодня не стал спорить. Подхватил ведро с сумкой, сказал «ладно» и ушел.

— Тебе лучше бы вернуться, — сказал Камиль жене.

— Нет, зайду. Может, депутатов тоже собирают.

Но тут в дверях показался председатель городского Совета Газиз Баязитов.

В будни он всегда ходил в скромном темно-сером костюме, в суконной кепке. А сегодня на нем новенькая коверкотовая толстовка и белые брюки с зеленым пятном от травы.

Камиль, видя, что председатель спешит, коротко спросил.

— Слышали?

— Слышал, — сказал Баязитов. Он не остановился, но, увидев, что Камиль с Санией идут за ним, немного замедлил шаг.

— Мы были на берегу Камы, — сказал Камиль, — и не слышали, что передавали по радио…

— И я не слышал, — сказал Баязитов, — тоже был на прогулке за городом. Миляуша была с вами?

— Была. Наверно, сейчас уже дома.

Дойдя до угла улицы, Баязитов остановился;

— Извините, спешу на бюро райкома.

— Газиз-абый, — спросила Сания, — не собираете депутатов?

— Соберем… — Баязитов строго посмотрел на Санию. — А вы, товарищ Ибрагимова, не беспокойтесь. Вы ведь в отпуске, сидите дома. Если нужно будет, вызовем.

Он ушел.

Камиль хорошо знал председателя горсовета, отца одной из своих учениц — Миляуши. Нет, это был уже не тот Баязитов. Он всегда был спокойным человеком и выглядел старше своих сорока лет. Даже люди, старшие rto возрасту, почтительно величали его «Газиз-абый». А сегодня? Нет, сегодня никак не подумаешь, что человеку стукнуло сорок. Как-то весь он подобрался, помолодел…

Да, все в Ялантау вдруг изменилось с этого часа. Вчерашний день ушел в далекую историю. Кончилась мирная стройка, продолжавшаяся более двадцати лет. Началась военная страда — Великая Отечественная война.

Камиль в эту ночь спал плохо. О чем только он не передумал! Но сколько ни думал — приходил к одному выводу: да, нужно быть на фронте.

Наутро он пошел в военкомат и попросил зачислить его в ряды Красной Армии. Военный комиссар посоветовал не спешить.

— Нужно будет — сами вызовем, — сказал он.

Камиль вернулся. Но сейчас он не мог ни о чем думать, и дом казался ему какой-то временной станцией на его фронтовом пути. Прочитав в газете последние телеграммы, решил зайти в райком.

Секретарь райкома Башкирцев встретил его по-обычному спокойно.

— Здравствуй, дружище! Как дела?

— Дела-то ничего, да вот… — начал было Камиль.

А Башкирцев как ни в чем не бывало продолжал расспрашивать о житье-бытье.

Камиль заговорил о том, с какой просьбой он пришел сюда.

— Я коммунист. Здоров, крепок. Считаю, что мое место на фронте, — закончил он.

Башкирцев деловито задал вопрос:

— На кого оставляете школу?

— Когда уходят в армию, разве спрашивают о том, кому оставить свое место?

— Тебя ведь еще не призывают?

— Будто не найдутся люди на должность директора школы!

— Ты, Камиль, наверно, знаешь Антона Семеновича?

— Какого Антона Семеновича?

— Макаренко.

— Как не знать…

— Видный педагог, а?

— Конечно.

— Недавно я прочитал одну его статью. Там он приводит интересный эпизод. В коммуне для беспризорных ребят он работал шестнадцать лет. И вдруг его переводят на другую работу. Нужно уезжать. Услышав об этом, коммунары начинают плакать. Макаренко и самому нелегко расставаться… Он говорит своим коммунарам последние, прощальные слова, И вдруг его взгляд падает на рояль. На рояле пыль. И Макаренко, прервав свое прощальное слово, спрашивает: «Сегодня кто дежурный?» Ему сообщают. «Под арест на пять часов», — говорит Макаренко. Ну, что скажешь?