Шрифт:
Не попросить ли, чтобы дали отсрочку хоть на недельку?
Перед глазами Камиля возникла фигура Башкирцева.
3
Башкирцев только что приехал, он с молодцеватой легкостью спрыгнул с подножки машины и сказал шоферу, что скоро опять нужно будет ехать. Тут он увидел Камиля:
— Ко мне?
— К вам, товарищ Башкирцев.
— Пойдем.
Поднялись по лестнице. Перед дверью кабинета несколько человек ожидали секретаря.
Башкирцев бросил на ходу: «Кто ко мне — заходите», — и прошел в кабинет. Пожилой крестьянин опередил Камиля.
— Хоть я и остался председателем, товарищ Башкирцев, дела идут совсем не так, как я… — заговорил на ходу он.
— Садись, Гайнетдин-абый. Коротко: в чем у тебя дело?
— Уборка, сам знаешь. Только приступили, а тут на тебе — многих начали вызывать в военкомат…
— Война, ничего не поделаешь. Ты не рассчитывай на людей, годных по возрасту для армии.
— Я и не рассчитываю. Беда вот в чем: одного призовут, а на проводы поднимается вся родня. Иной раз чуть не половина колхоза уходит на пристань…
— Понятно! — сказал Башкирцев так, чтобы все в кабинете слышали. — Только сейчас я вернулся из колхоза, сам видел. Но тут уж ничего не сделаешь. По-хорошему провожайте уходящих в армию. Это нужно. Проводы можно устраивать на месте, в колхозе. Но и про уборку не забывайте ни нй минуту!
— Вот, вот… Но когда начинаешь ограничивать, людям не нравится. Говорят: «Человек уходит в огонь, не знаем, вернется ли, а ты не даешь попрощаться как следует».
— А ты говори: «И здесь у нас фронт, нельзя не считаться с этим». Попытаемся кое-чем помочь и мы. И очень хорошо, Гайнетдин-абый, что ты вовремя пришел сюда. А то у нас есть поговорка: «Татарин думает после обеда». Не так это!
— Вот именно, — сказал Гайнетдин, вставая.
Он ушел, а перед Башкирцевым уже стоял другой, помоложе.
— Товарищ Башкирцев, опять к вам. Вот! — Он бросил на стол листок бумаги. — Отпустите на фронт.
— Товарищ Галлямов, почему такое нетерпение?
— Не могу я больше терпеть. Когда мои товарищи на фронте кровь проливают, мне кажется преступлением сидеть в тылу.
И Камилю вдруг стало неловко.
— Ну-ну! Не к лицу нервничать коммунисту, — сказал Башкирцев и тут же перешел на деловой тон: — Как работает завод? Освоили новую продукцию? Какие меры приняли для увеличения производства боеприпасов? Вот что в эту минуту с тебя спрашивается.
Камиль вспомнил; Галлямов был секретарем партийной организации на судоремонтном заводе.
— Сегодня ты еще нужен здесь, — продолжал Башкирцев, — поднимай производство на заводе. Взамен ушедших готовь новые кадры, учи, выращивай. Если надо будет послать на фронт, вызовем и скажем. Вот он, — Башкирцев кивнул в сторону Камиля, — тоже в первый день войны пришел с заявлением. Сейчас настало его время…
Камиль смутился: ведь он пришел просить отсрочку. Да, надо скорей уходить, нельзя терять время.
И как только Галлямов вышел, Камиль встал.
— Я готов, товарищ Башкирцев, — сказал он. — Зашел проститься с вами.
— Желаю тебе доброго пути, Камиль. Возвращайся живым и здоровым. И победителем! О семье не беспокойся, не забудем.
— Спасибо, товарищ Башкирцев.
Пожав руку Башкирцева, он кивнул всем сидящим в кабинете и вышел. Надо было зайти в городской отдел народного образования и побывать в школе — сдать директорство Сулейману Гафурову. На устройство домашних дел у него оставался только вечер.
4
Один вечер! Что можно сделать в один вечер? Что успеешь сказать подруге жизни — жене, сыну, самым близким людям, с которыми расстаешься, возможно — навсегда?
Так думал Камиль. Но, к его удивлению, все вышло не так. Этот последний вечер показался ему очень долгим.
Он и жена мало разговаривали в тот вечер. Только чтобы успокоить друг друга. Камиль говорил, что нисколько не боится за себя, не боится предстоящих трудностей, а беспокоится лишь об остающихся дома. Сания сказала, что незачем ему беспокоиться о доме — кругом добрые соседи и знакомые. Просила, чтобы Камиль берег себя.
И все сказанное, казалось, звучало отчужденно, даже холодновато.
Люди, очень близкие друг другу, в минуту серьезных переживаний часто бывают неразговорчивы. Перед лицом глубоких испытаний слова кажутся им совершенно бессильными и лишними.
Камиль и Сания без слов понимали внутреннее состояние друг друга. Камиль то и дело поглядывал на свою Санию. Посмотрит-посмотрит и, сам не замечая того, глубоко вздохнет.
Так бывало и в пору молодости — вот так же он подолгу, стараясь делать это незаметно, глядел на свою Санию. Точно на лице девушки, под длинными ресницами, в темно-карих ее глазах, были спрятаны глубокие тайны. Не в силах оторвать глаз, парень испытывал невыразимое наслаждение оттого, что покорялся таинственной силе ее глаз.