Караульный замялся.

— Господин офицер приказал не отпирать ни под каким предлогом.

— Вот как?

— Дело уж больно серьезное, сказал. Зверское.

— Он рассказал, как было дело?

Караульный пожал плечами:

— Укокошил кого-то. Господин офицер меня остерег. Буйный, мол. Солдаты держали его, пока я матрас принес да одеяло с подушкой стелил. Господин корнет с досадой так: боитесь, что я на людей, как зверь, бросаюсь? А господин офицер ему: я таких, как вы, не боюсь, а считаю, что их надо пристреливать, как собак бешеных. Господин корнет от этих его слов, как от удара, весь потемнел. Дернулся было. Но сам был еще пьян, на ногах зашатался. Тут они его положили на койку, и через минуту он уж храпел.

Мурину стало тошно. Он пытался сопоставить эти сведения с образом Прошина, который успел у него сложиться. В том, что жизнь способна опередить фантазии самым ужасным образом, Мурин уже успел убедиться не раз, поэтому только покачал головой:

— Господи… Ну, мне-то опасаться нечего. За себя постою, если что. Да и проспался он уже, это совсем другое дело.

— Так-то оно так.

Но старик и с места не двинулся.

— Что ж еще?

— Приказано не отпирать, — повторил он. И прибавил извиняющимся тоном: — Я ведь не по вредности, господин ротмистр. Барышня, вон, та умоляла, бедная, даже плакала. Аж сердце разрывалось. Но приказ есть приказ.

— Какая барышня?

— Горбатенькая. Сестрицею сказалась. Видать, записку получила и примчалась.

Эту часть истории Мурин уже знал.

Старик вздохнул:

— Вот бедолага… Сам попал в ощип, и семейству беда.

Мурин поднялся, цепляясь за стол.

— Ладно. Приказ так приказ.

Взял кивер.

— Как же ты чай ему подавать собирался? Ежели отпирать не велено?

— А тут, ваше благородие, не извольте беспокоиться. На такие случаи в двери есть оконце, вроде поддонца. Выдвигаешь в коридор, ставишь туда еду и питье, а потом задвигаешь арестанту — пожалуйте. Очень удобно и никакой опасности.

С корнетом Прошиным отныне обращались как с диким животным. Нет, не диким. «Взбесившимся», как сказал офицер.

Мурин подошел к окну кареты. Мадемуазель Прошина встревоженно всматривалась в его лицо, силясь прочесть по нему, что рассказал ее брат.

— Вот что, мадемуазель, — заговорил Мурин, не дожидаясь вопросов. — Ваш человек сейчас отвезет меня в кавалергардский полк. Затем отправляйтесь домой и ждите известий там.

— Но что сказал брат? Как он? Ему что-нибудь нужно?

— Мне не удалось с ним поговорить.

— Боже, он ранен? Он болен?

— Он уже проспался? — не слишком тщательно прикрыв язвительность, встрял за ее плечом Егорушка.

Мадемуазель Прошина сжала губы.

— Я не знаю, — Мурин решил не поддаваться на Егорушкины экивоки. — Меня не пустили к нему. Таков приказ.

— Но к чему такие строгости?

— Возможно, приняли во внимание тяжесть обвинений. Убийство.

— Да, но его родные, его друзья…

«Здорово, — подумал Мурин. — Глазом моргнуть не успел, а уж в его друзьях хожу». Но он не стал еще больше расстраивать мадемуазель Прошину.

— Это несправедливо и жестоко.

— Я намерен выяснить все в кавалергардском полку.

Мурин, хромая, обошел карету. Неприступная ступенька. Мурин полез, упал, стукнулся коленом, испачкал рейтузы. Кучер проворно спрыгнул, отворил дверцу, наклонился, поставил руки замком, Мурин наступил здоровой ногой, оттолкнулся и приземлился на сей раз благополучно. Прикрыл шинелью испачканные рейтузы.

Егорушка, благоразумно молчавший, пока карета тарахтела по грубой булыжной мостовой, заговорил, как только перестало трясти.

— А где, извольте узнать, вы служили?

Мурин помедлил, чтобы показать, что отвечает неохотно. Охоты болтать дорогой у него и в самом деле не было. Ему хотелось обдумать услышанное в крепости. А еще лучше — обсудить бы. Но и мадемуазель Прошина, и Егорушка казались равно неподходящими собеседниками.

— В армии.

— У Кутузова или?..

— Или.

— Понимаю. Военная тайна-с, — кивнул, не обидевшись, Егорушка. — В «Северной Пчеле» была прелюбопытная статейка про французских шпионов, не читали-с? Извольте-с. — И так как Мурин не ответил, а когда карету тряхнуло, пассажиры кивнули головами, Егорушка принял это за знак согласия и пустился пересказывать статейку своими словами.

Карета преодолела мост, но до казарм на Шпалерной еще было прилично. Колеса стучали. Тарахтели телеги. Мужики перебегали дорогу прямо перед мордами лошадей. Мимо с шорохом пронесся лихач. «Сволочь ты драная!» — пустил ему вслед кучер, ошибочно полагая, что в шуме большого города пассажирам ничего не слышно. Ругательство пролетело, как змей с хвостом. Помолчали. Егорушка опять заговорил.

— Сей подвиг русского воинства войдет в анналы исторические.

Мурин скрипнул сиденьем. Он не слышал, о чем говорил Егорушка.