Мурин молчал.

Он крикнул:

— Тогда я конченый человек! Мне не место среди живых!..

И заплакал, по-детски, упав лицом в колени, закрыв лицо локтем. Тонкая шея с выемкой дергалась от рыданий. Она была мальчишеская, не мужская.

«Вся семейка горазда рыдать в три ручья». Мурин принялся сердито стучать пяткой по полу. Он смотрел на умывальник. В горле стоял ком. Ему было до смерти жаль Прошина. «Ничего не помнит… Убил — и даже этого не помнит. Спятил. Немудрено — от всего пережитого. Как все мы там. Проклятая война».

Мурин протянул руку, похлопал его по плечу:

— Дружок… Я знаю только то, что мне сказали.

Прошин вдруг выпрямился. От слез его серые глаза стали зелеными.

— Так узнай, Мурин. Узнай все. Выясни, что случилось.

Дурное предчувствие кольнуло Мурина.

— Почему ты об этом просишь? Ты сомневаешься? Ты что-то помнишь?

— Нет, — но голос Прошина звучал неуверенно.

— Вот что. Попытайся припомнить. Оборотись к прошлому вечеру. Расскажи с самого начала. Вот мы с тобой расстались. Ты вошел — что дальше?

Прошин пожал плечами, шмыгнул носом:

— Лакей забрал шинель. Сразу же — поднос с бокалами, я взял бокал, пошел в игрецкую. Там уже гудели. Баккара, рулетка, фараон, обычное. Я нашел стол, где метали. Так, поглядел немного.

Он умолк.

— Наверное, выпил еще.

— А потом? Что потом? — Мурину хотелось встряхнуть его.

Прошин качал головой.

— Попробуй припомнить. Не события. Но хоть образ, звук, какой-то проблеск. Какое-то ощущение.

Без толку.

— Подумай. В глубине души… Как перед богом: ты — мог это сделать?

Прошин задумался, глядя на пол. Глухо, как издалека, выговорил:

— Я — не мог.

Снова покачал головой и посмотрел умоляюще:

— И я — мог… Мурин. Совершенная темнота. Я ничего не помню.

Распрощавшись с Прошиным, Мурин едва не столкнулся с караульным — тот нес арестанту чай. В блюдце липко блестело варенье. Калач пах. Мурину свело живот — он почувствовал, что голоден, и решил доковылять от крепости до Троицкого моста, взять там извозчика и пообедать прежде, чем нанести визит мадемуазель Прошиной. Вытерпеть очередную порцию дамских слез можно было только на сытый желудок.

Но едва Мурин вышел из арочных ворот и прошел мимо полосатой будки, где стоял солдат с винтовкой на плече, на него чуть не налетела лошадь. Мурин прянул от морды, блестящего бока, взмахнул руками, чуть не упал. Лошадь встала всеми четырьмя ногами, так что посыпались искры из-под подкованных копыт, а весь экипаж тряхнуло.

— Буркалы разуй! — заорал Мурин. — Прешь куда!

Он разозлился больше от унизительного па, которое его вынудили проделать. Возница слетел с козел, квохча извинения, в которых слышалось «вашблародь», но Мурин также уловил и собственную фамилию. Он удивленно посмотрел кучеру в лицо — а потом узнал и лошадь, и экипаж: тот самый, на котором его прокатила мадемуазель Прошина. «О нет», — подумал Мурин. Но кучер уже распахнул перед ним дверцу, а из окошка донеслось:

— Господин Мурин, садитесь, садитесь же скорей. Что? Что братец? Как он? Что он вам сказал?

Кучер ловкой рукой впихнул Мурина, не церемонясь, под зад. Захлопнул дверцу. В углу куксился Егорушка. Видно было, что он не одобряет затею, но выбора не было: пришлось тащиться с госпожой. Как ни неприятен показался ему Егорушка, здесь Мурин ему посочувствовал. Теперь он вполне понимал, что вчера имел в виду Прошин, когда жаловался на чрезмерную заботу сестры.

— Я не могла усидеть дома, — нервно тараторила она по-французски. — Каждая минута в бездействии — просто мука адская. Столько необходимо уладить. У него чистая комната? Клопы? Сквозняки? Не сыро? Когда можно будет передать ему смену белья и платья? Трубку? Книги? Провизию?

Мурин подумал: «У всех свои способы не спятить». Метод мадемуазель Прошиной заключался в неистовых хлопотах и скороговорке.

Она толкнула ногой что-то, что пребольно стукнуло Мурина по голени.

— Я привезла корзину с едой. Вы узнали, чего ему требуется?

Мурину стало совестно. Он даже не подумал, нужна ли Прошину еда. И понял, что вполне оправдал предрассудки, которые дамский пол питает к мужскому, а именно — только что продемонстрировал полную беспомощность в хозяйственных, домашних делах.

— Эх-м, — ответил он. Мадемуазель Прошина не вызывала у него романтического интереса, но даже и в этом случае сознаться он мог далеко не во всем и для спасения своей репутации в ее глазах прибег ко лжи: — Домашняя еда очень кстати. Велите кучеру отнести все в караульную.

Глаза горбуньи блеснули:

— Вот! Я так и думала… Пантелей! — звонко крикнула она.

Карета качнулась и выровнялась — это кучер опять спрыгнул с козел. Дверца отворилась.

— Пантелей, бери эту корзину, — распорядилась барышня и обратилась к Мурину по-французски: — Куда ее нести?