— Виноват. Как вы сказали?

Мурин кивнул.

— Убитый — мужчина?

— Мужчина. Спросите тех, кто обмывал. А не отыщете их, так могила еще свежа. Скорее всего, она находится на Охтинском кладбище. А может, и нет. Убитый был состоятельным человеком.

Полковник Рахманов схватился за виски, начесанные вперед, как у императора, которому подражали все, кто хотел сделать карьеру.

— Б-боже правый. Погодите. Вы уверены? А платье? А шаль? А длинные волосы?

Мурин закатил глаза. Кашлянул.

— Вспомните князя Додурина. Вспомните девицу Александрову. Люди, которые отрицают и отвергают пол, в котором родились, существуют. Дело не в этом. Все знали этого человека как женщину. Видели разорванное платье. Сделали вывод, что Прошин пытался изнасиловать. Таков механизм человеческой мысли. Человека просят снять штаны, человек немедленно думает о своем благонамеренном.

Ротмистр скромно опустил рассказ о своем страхе перед китайцем, страхе, который и высветил для ротмистра закономерности этого механизма.

— Прошин сам всячески отрицал, что покушался на эту… особу.

— Прошин… Он же не помнит ничего.

— Не помнит. Он говорил о некоем чувстве, что этого не было и не могло быть. Он встретился с убитым как игрок. А не как посетитель борделя.

— Уф, Мурин… Ну подкинули вы мне… А есть у вас что-нибудь, кроме ваших мыслительных построений? Я не говорю, что ради истины не готов пойти на отворение могилы, но…

— Бритва. В квартире убитой… кхм, убитого, я увидел бритву. Тогда как в шкафах висели только дамские платья, и ничто среди вещей не указывало, что здесь обитает еще один человек, мужчина.

— Ну бритва, — потянул полковник Рахманов. — Мы все знаем, что дамы бреют себе подмышки. К балам и прочему. Виноват, вы неженатый человек, от вас эти тайны еще пока укрыты романтической дымкой. Но дамы это действительно делают, ротмистр.

— Я знаю, полковник, что дамы это делают и зачем они это делают.

Мурин боялся, что покраснеет, потому что вспомнил черную щетину, которая пробивалась у Нины в подмышках, как правило, на второй-третий день после бала; он находил это страшно забавным…

— Я обратил внимание, что в шкафах этого несчастного были только платья с длинными рукавами. И ни одного бального.

— Бог мой… Но зачем вы туда потащились? В жилище, я имею в виду… Да еще шарили по шкафам этого… человека.

— Я искал вексель.

— Что?

— Прошин накануне играл. И счастливо. На тридцать тысяч.

Полковник не удержался, присвистнул.

— Недурно. Но только какую роль это здесь играет?

— Роль истинной причины преступления. Ради тридцати тысяч убийца на него пошел. Этого векселя нет ни в бумагах Прошина. Ни в его холостяцкой конуре, ни в доме у его тетки. Ни в бумагах жертвы.

— А эта… Этот… Одним словом, жертва… Фу-ух. Ну подбросили вы мне дельце, ротмистр.

— Корнет Прошин тоже жертва. И если мертвому ростовщику уже нельзя помочь, то корнет ждет помощи.

— Да, но все же может быть убийцей.

— Как?

— Ну, он же не знал, положим, что эта… этот… Тем более если был пьяный. Хвать ее за это место. А там, значит, вот такущий уд. Разозлился. Пьяный. Впал в бешенство. Тюк.

— Осмотрите Прошина сами. Он сидит под замком. На нем ни царапины, ни синяка. А ведь жертва был мужчиной. В женском платье. Но мужчиной. Он защищался. Он дрался. Его одежда была разорвана, когда его нашли. Это — и еще кровь.

— Вот. Крови там было — не то слово. Когда мы их нашли.

— Но ни капли на одежде самого Прошина.

— Откуда вам знать?

— Потому что я сам ее забрал, когда по поручению семьи привез узнику чистое платье и перемену белья.

— Но вы ж не стирали сами.

— Я отдал китайцу чистить и стирать. И тот взял с меня наименьшую цену. Он заломил бы как следует, если бы ему пришлось выводить и отстирывать кровавые пятна. Их не было.

— М-да… — Полковник сцепил руки замком и принялся крутить большими пальцами, не сводя глаз с этого моторчика. — М-да… Китайцы отменно стирают. Лучше финнов.

Мурин продолжал горячо:

— Я понял, что имею дело с театральной постановкой. Убийца, истинный убийца устроил ее для нас. Как опытный режиссер, он сделал то, ради чего пришел. Убил. Поставил подсвечник на стол — ему не терпелось освободить руки, чтобы подтащить одно тело к другому. Ведь дело было в буфетной в разгар вечера. В любой момент мог войти лакей за бутылками или нераспечатанной колодой.

Моторчик крутился:

— Да, но этого недостаточно…

Мурин хватил кулаком по столу: