Прошин ахнул.

— Но…

Мурин спокойно и твердо смотрел ему в глаза, осведомился только у Николушки:

— Вот как?

Николушка разрумянился от бега и новостей:

— Говорят, утопился. Проигрыш, что же еще может быть. Между нами, я знал, что он как-нибудь так однажды и кончит. Все, простите, господа, бегу-бегу.

Оба они глядели ему вслед. Энергичный, полный сил и желающий их поскорее пустить в ход, он был само олицетворение carpe diem.

Настал день отъезда. Саквояж Мурина был собран. Даже зубная щетка уложена. Кивер стоял на столе. Комната уже была чужой, равнодушной, готовой к новому постояльцу. Мурина охватило страшное одиночество. Нина так и не пришла, не написала, не ответила. Сердце его коченело. Как вдруг в дверь легонько стукнули. Голос гостиничного лакея интимно сообщил:

— К вам — дама.

Сердце Мурина тут же обратилось в пылающий шар. Жар разлился по телу. Мурин засверкал, засиял, стал испускать огненные протуберанцы. Бросился к двери. Распахнул.

И осыпался вниз пеплом.

— Доброе утро, господин Мурин, — мягко улыбнулась мадемуазель Прошина. — Простите мой необъявленный визит…

Мурин хлопал глазами. Больше ничем пошевелить не мог.

Мадемуазель Прошина смущенно обернулась на коридор с рядами дверей в другие номера. На Мурина:

— Вы позволите войти?

Мурин сумел только прохрипеть. Но посторонился.

Она вошла, покачивая сумочкой на шнуре. А следом, точно вынырнув из-за ее спины, просочился Егорушка. Он очень переменился с их последней встречи. Физиономия угодливейшая. Он только что не извивался.

Зато мадемуазель Прошина была сама твердость, сама решимость.

— Егор Никодимыч в прошлый раз прискорбно не смог удовлетворить ваше любопытство относительно своего пребывания…

— Да я, собственно… — Мурин сам поразился, как глух его голос. — Собственно, это уже и не важно.

— Отчего ж. Счета надо закрывать по возможности сразу. Я не из тех, кто сорит вокруг себя векселями или терпит ералаш в конторских книгах. Неясностей я не люблю.

Егорушка умильно глядел на нее, мелко кланяясь. «Да он только что сумочку ее в пасть не возьмет», — поразился Мурин. Сущий пудель! В глазах мадемуазель Прошиной появилось тоже нечто новое: теперь она знала вкус власти. И Мурин опять подумал, как давеча: «Сколько людей, столько видов любви». Егорушка наконец оторвал масленый взор от хозяйки и скоро забормотал:

— Я-с, угодно вам будет знать-с. Я был-с всю ночь в разъезде-с. У меня-с, знаете ли, есть системка. Я лакеям в домах у сильных мира сего-с немножечко приплачиваю-с…

— Немножечко, — строго подчеркнула мадемуазель Прошина.

— Самую-с малость. Жалованьице-с такое, если позволите сказать. Ну и они мне за это передают сведения, которые могут быть полезными для дельца-с. Кто приходил, что-с говорил. Какие новые законы-с. Или налоги-с.

— Да, — сказал Мурин, который не слышал ровно ничего из этого, пораженный своим любовным горем, точно приход этой странной пары (а в этом он уже не сомневался: они были парой) сорвал корку с раны.

И добавил:

— Очень разумно… Я рад за вас, — сказал он совершенно искренне.

Мадемуазель Прошина вдруг протянула к нему руку:

— Ах, — сказала она. — С кошками так всегда. Стоит хоть разок взять в руки, и от шерсти потом не избавиться.

Она сняла с рукава Мурина серую пушинку, дунула, раскрыв пальцы, и очаровательно, как красивая женщина, засмеялась.

Мурин затворил за ними дверь. Огорошенный, он оперся на край стола. Поговорка врет, теперь думал он. Нет столько родов любви, сколько людей на свете. Есть только два: счастливая и несчастная. Он чувствовал себя непоправимо несчастным.

Пришел гостиничный лакей:

— Ваш экипаж у подъезда, — и взял его саквояж.

Андриан стоял рядом с коляской. Шляпу держал в руке.

— Это ты к чему? — сделал вид, что не понял Мурин, ему хотелось избежать всех этих трагинервических явлений, сопряженных с разлукой, которая надвигалась. — Пока не прощаемся. Есть еще дельце у меня. Заедем в одно место, а потом и свезешь меня на станцию.

Андриан тут же нахлобучил шляпу. Вскочил на козлы.

— Куда ж?

— На Васильевский. Дом советника Трифонова на шестой линии.

Андриан кивнул только. Не задал вопроса. Не было и мелких знаков. Не напряг плечи, не отвердел спиной, не выпрямил шею. Он остался ровно таким, как был. Словом, ничто не указало Мурину, что адрес этот Андриану знаком.

«И к лучшему».

Мурин смотрел, как летят назад дома. Промахнули по Невскому. Засвистел ветер на Дворцовой. А уж как принялся за Мурина, когда выехали на мост! Ремешок под подбородком пришлось застегнуть, чтобы кивер не улетел, как пустое ведро, в невские волны. Хвост Палаша стоял по ветру, как вымпел, — совершенно параллельно мостовой. Река была страшна. Но едва экипаж покатил по острову, в линии, ветер стих, как по волшебству. Здесь, в уютных улочках, ему негде было разбежаться. Здесь традиционно жили те, кто не любил преувеличений и излишеств. От домов дышало немецкой опрятностью. Дом советника Трифонова был на каменном фундаменте. Но сам деревянный. Хоть и подражал всем каменным модам по ту сторону реки: белые колоны, карнизы. Стекла сверкали чистотой. За ними — кружевные занавески. Задернутые.