— Что? Ах, ты об этом деле… Нет, ты не ошибся. В кавалергардские казармы!

Полковника Рахманова Мурин застал в полку.

— А, здорово, ротмистр, — полковник не выразил особой радости. — Чем могу служить? Только не говорите, что просите похлопотать о досрочном окончании отпуска и переводе в действующую армию. Меня положительно осаждают, — он поморщился, — папеньки, дядюшки, крестные. Что, конечно, отрадно: юноши рвутся служить отечеству.

— Нет. Но я приехал по делу.

— У вас есть одна минута.

— Простите, полковник. У меня есть столько времени, сколько потребуется. И вас смею просить о том же. От этого дела зависит жизнь.

Полковник Рахманов на миг сдвинул брови, но серьезность и твердость, с какой были произнесены эти слова, заставили его примириться с их нахальством. Он улыбнулся:

— Так-так, уж не хлопочете ли вы о разрешении жениться? Ах, сейчас все бросились жениться очертя голову. Война!

— Это, боюсь, не столь приятное. Я пришел по делу о корнете Прошине.

Улыбка тут же сошла.

— Нет никакого дела, ротмистр. Все ясно. Великий князь выразился предельно четко. Толкования исключены.

— В словах его высочества — безусловно. Но само происшествие отнюдь не так ясно и четко, чтобы честь позволила нам от них отмахнуться.

— На что вы намекаете?

Мурин покосился на каминную полку. Там стояли бронзовые часы.

— Господин полковник, минута все равно уже вышла. Так что позвольте мне все же перейти к делу.

В почтительности Мурина было нечто неуловимо ядовитое, полковник Рахманов это почувствовал: если бы он выставил Мурина вон (а сделать это ему как старшему по званию было легче легкого: смирно… вольно… свободны, марш!), то никто не мог сказать, какую бурю потом мог пожать. Полковнику Рахманову, чей полк полег в Бородинском деле почти полностью, в настоящее время было достаточно уже имеющихся.

Полковник сдался:

— Только если вы клянетесь развязаться с этим делом прямо здесь и сейчас, ротмистр. Больше я не желаю об этом слушать.

— Здесь и сейчас.

— Присаживайтесь.

— Вы сказали самые верные слова об этом деле, господин полковник. Четко и ясно. Картина преступления для всех выглядела ясной. Пьяный Прошин приставал к женщине известного поведения, к девке, а потом в припадке ярости ее убил. Даже его товарищи по полку не сомневались: он сделал это. Потому что незадолго до этого случилась некрасивая история в борделе у Клары Ивановны.

По гримасе полковника Мурин видел, что напоминание о той истории не доставило удовольствия.

— У Прошина, таким образом, на момент преступления была репутация. Репутация человека, который мог его совершить.

— Голубчик, там было нечто посущественнее репутации: труп. Кровь. Я видел это своими глазами. Разбитый череп. Разорванное платье.

— Разорванное на спине!

— Откуда вам знать?

— Это заметили дежурные, которые прибыли с вами. И один из них заметил еще кое-что: подсвечник, которым и был нанесен роковой удар.

Полковник скривился:

— Я тоже его заметил. Отвратительно. В крови, в мозгах, даже с клоком волос.

— Да, да, все указывало на ярость нападения. Кровь, мозги, волосы. Кроме одного: подсвечник стоял на столе.

Глаза полковника стали на миг оловянными: они обратились к воспоминаниям.

— В самом деле? Не уверен… Как будто бы стоял…

— Мы иногда замечаем странные вещи, не отдавая себе в этом отчета. Один из дежурных сказал мне: «C тех пор мне противно было ужинать в ресторане». Почему? Не могут же у конного гвардейца быть воображение и нервы, как у артистки. Конечно же нет. Это и не была игра воображения. Ужин в ресторане внушал ему отвращение, потому что офицер смотрел на свой ростбиф, а видел то же, что и в буфетной игорного дома, куда его вызывали: кровь — и свежую скатерть. Проломив жертве голову, негодяй поставил окровавленный подсвечник на стол. Но это не вяжется с состоянием Прошина, каким его все рисуют, судя по положению, в котором обнаружили: пьяного, обезумевшего, яростного. Нанеся зверский удар, он бы отшвырнул подсвечник. Он бы его выронил, забыв о нем в ту же секунду. Но он бы не поставил его аккуратно на стол. Прошин, и это совершенно неоспоримо, был пьян до бесчувствия, когда в буфетную вошли очевидцы.

— Хм. Как будто бы. Но он мог убить, когда был пьян очень, но еще не слишком. Поставил подсвечник. А потом со страху накидался еще больше, прямо там, в буфетной. Пока не свалился с ног. Со страху — или просто потому, что там батареями стояли открытые бутылки.

Мурин предпочел не спорить.

— Допустим, — пожертвовал он пешкой. — Перейдем к другому пункту. Почему? Почему он ее убил.

— Ах, мы все хоть раз испытывали это чувство. И вы, и я. Женщина вам отказывает. Вы злитесь. Но вы отвешиваете ей поклон и отчаливаете. А тут — вам отказывает какая-то паршивая проститутка…

— Жертва не была проституткой! Она даже женщиной не была!

— Что, простите? — изумился полковник. — Уж не задирали ли вы трупу юбки?

— Не я, не вы, не дежурные. Мы же люди comme il faut, нам бы это и в голову не пришло. Никому бы не пришло. Труп не стали вдумчиво осматривать. Просто похоронили. У нас ведь тут не Сюрте.

— Что, простите?

Мурин вспомнил совет Ипполита не хвалить французов и со стыдом ему последовал:

— Я говорю, труп никто не осматривал в свете установления истинной картины происшествия. Но те, кто обмывали его к погребению, не могли не увидеть, что это тело мужчины.