Они быстро, очевидно, повинуясь приказу, выстраивают живой коридор у выхода из здания. Снаряжены молодчики основательно: на плече у каждого тяжелый излучатель, у пояса короткие разрядно-шоковые дубинки, и еще округлые блестящие штуковины, каждая из которых способна вывести из строя по крайней мере пару десятков человек. Гравилет трогается дальше, но через несколько минут опять идет вниз. Процедура высадки повторяется, только на этот раз упаковка доставленной на землю группы иная - оранжевого цвета.

Все это походит на прелюдию к чему-то немаловажному, и посему я тщательно маскирую машину и, убедившись, что место для наблюдения выбрано удачно, терпеливо жду, поглядывая на мерцающие овалы экранов.

Неподалеку от здания, охраняемого молодчиками в сером, обнаруживаю ажурную вышку. Прямоугольник ее площадки пуст. Пока пуст. Два человека сидят у вышки прямо на траве, прислонившись спинами к широким металлическим реям, и вовсю жуют таблетки "Алко", вяло переругиваясь. Собеседники и не думают скрывать своего присутствия, справедливо полагая себя в полнейшей безопасности. Вскоре я различаю, что один из них - широкоплечий увалень с низким, по-обезьяньему нависающим лбом и мощной шеей. Движения его подчеркнуто неторопливы, как у избалованного сознанием собственной силы животного. Его собеседник - более живой и подвижный, с нервными, четко очерченными губами на худощавом лице. Он обладает удивительно приятным, густым баритоном.

– Плевать я хотел на эти игрища,- хрипло цедит верзила.- Каждый раз одно и то же. Детские забавы. Скорей бы в настоящее дело.

– Не такие уж детские,- зевает, закрывая рот по-женски узкой ладонью, собеседник.- Кровь-то настоящая...

– Не видал ты настоящей крови.

– Да где уж нам...- тянет издевательски баритон.- Мы люди тихие, безобидные. Зато твою физиономию, наверное, каждый полицейский в мегалополисе выучил.

– Я тебя когда-нибудь сброшу с вышки,- не повышая тона, обещает верзила.- Прямо под ноги этому сброду.

– И это говорит мой телохранитель,- возмущается, впрочем, без излишнего апломба, владелец баритона.- Боже, кому вверена судьба раба твоего!.. Нужно глядеть чуть дальше кончика собственного носа, приятель. Ни один спектакль не получится без репетиции. А тут задуман грандиозный спектакль,- многозначительно тычет он палец вверх.- Грандиозный! Я утверждаю это как профессиональный актер.

– Горлопан ты, а не актер,- замечает верзила с прежней ленивой бесстрастностью.

Собеседник оскорбленно вскидывает голову, но, скользнув взглядом по мощному торсу и внушительным кулакам телохранителя, решает не реагировать на последнюю реплику.

Тонкий прерывистый звук, похожий на крик ночной птицы, разрезает лесную тишь.

– Ну вот, сейчас твоя паства пожалует,- бормочет верзила, неохотно расставаясь с насиженным местом. И бросив актеру серую куртку, неожиданно переходит на "вы":- Облачайтесь в свой хитон, ваше преподобие, а не то прихожане, чего доброго, разнесут вас в клочья. Если бы мне не платили за охрану вашего святейшества, с удовольствием бы помог им в этом богоугодном деле.

– Не сомневаюсь. Таким, как ты, не понять высокого предназначения искусства, - со снисходительным вздохом отзывается актер, натягивая куртку.- О, если бы ты мог хоть на миг вообразить, что значит держать в руках волю толпы, готовой на все!..

– Не забывайте, ваше преподобие, что эту толпу предварительно обработали кое-чем,- насмешливо замечает верзила.- Потому эти несчастные и слушают твою болтовню,- вновь так же неожиданно переходит на "ты" охранник.- Ползи наверх, сейчас это стадо погонят из боксов.

Едва актер занимает место на площадке вверху, широкие полосы света накрывают приземистые строения, дорогу, простирающуюся между высоких стволов, и прилегающий к ней участок леса. Свет так ярок, что на деревьях отчетливо виден каждый листик.

Лес преображается, начинает играть изумрудно-зелеными переливами. Почти неземная красота пейзажа завораживает меня.

Из своего укрытия наблюдаю, как вытягиваются, каменея в напряженном ожидании, лица охранников у монолитонного параллелепипеда. Неровный мощный гул доносится из-за массивных ворот здания, гул сотен голосов. Ворота раздвигаются - и гул перерастает в угрожающий раздраженный рев. Масса людей, одетых в серые, серебристо отливающие на свету куртки, выплескивается на площадку, зажатую угрюмыми рядами охраны. Лица их искажены гримасой бессмысленной звериной злобы, глаза налиты кровью. Еще немного - и эта неизвестно чем приведенная в ярость толпа сомнет цепочку парней с излучателями.

Но тут, словно тяжелый молот, обрушивается на барабанные перепонки: многократно умноженный невидимыми усилителями громовой голос падает с небес. Я понимаю, что пробил час "его преподобия". Луч эффектно высвечивает высокую, стройную фигуру, она будто парит над темно-зелеными волнами крон.

– Сегодня ваша ночь, братья. Ночь одоления страха, ночь возмездия!

Грузные комья слов падают в затихшую толпу. Руки-крылья актера взмахивают в такт дробящимся раскатистым эхом фразам: