Стол был накрыт довольно скромно: тарелки с бутербродами, рюмки с водкой, бокалы с пузырящимся шампанским на белой скатерти. Как говорится, чисто символически. Стульев нет, а-ля фуршет. Выпили, немножко закусили — и по домам. Мужчины остались в головных уборах.

— За павших воинов! — главнокомандующий поднял рюмку. — За героев! Царство им небесное.

Все молча выпили и закусили. Официанты разлили по второй. Напротив Николая стояли женщины во вдовьих платьях и платках. Они поглядывали на него, и он почувствовал себя неловко. Вот он выпендривался, строевым ходил, а их мужья и сыновья лежат в земле…

— Что загрустил? — спросил его главнокомандующий.

— Да вот припомнилось… — ответил Николай.

— Что?

— Стихи.

— Прочти!

Николай кивнул:

— Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они — кто старше, кто моложе —

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь, —

Речь не о том, но всё же, всё же, всё же… [2]

Главнокомандующий крякнул:

— Умеешь ты тоску навеять. Да я об этом каждый день… Ты лучше б спел, как пел на кладбище.

— Так ведь не тризна, — растерялся Николай.

— А ты не поминальную, другую, — пожал плечами генерал. — О том, как мы деремся на войне. Такие знаешь?

— Спойте, Николай Михайлович! — загомонили женщины. — Уважьте!

— Ладно, — выдохнул Несвицкий, слегка подумав. — Хотели — слушайте!

Здесь птицы не поют,

Деревья не растут.

И только мы к плечу плечо

Врастаем в землю тут.

Горит и кружится планета,

над нашей Родиною дым.

И, значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!

Одна на всех. Мы за ценой не постоим!.. [3]

Он пел, прикрыв глаза, поэтому не видел, как повлажнели взоры женщин, как замерли у столика с напитками официанты, как выглянул из кухни и застыл в дверном проеме повар в белом колпаке.

Нас ждет огонь смертельный,

И все ж бессилен он.

Сомненья прочь:

Уходит в ночь

Отдельный

Десятый наш

Десантный батальон.

Десятый наш

Десантный батальон…

Николай спел два куплета и припевы, третий исполнять не стал — там Курск, Орел и вражеские ворота. Не дошли еще до них…

— Уважил! — крякнул генерал, когда волхв смолк. — За победу!

В этот раз все чокнулись. К главнокомандующему приблизился адъютант, в руках он держал кожаную папку. Генерал взял ее, раскрыл, прочел и расписался внизу листа предложенной ему ручкой.

— Огласи! — велел, вернув папку адъютанту.

Тот громко стал читать:

— Указ главнокомандующего вооруженными силами республики… Присвоить добровольцу, волхву Несвицкому Николаю Михайловичу чин майора медицинской службы…

— Давай! — кивнул Качура, когда адъютант умолк. Положив на стол папку, тот вытащил погоны из кармана и, подойдя к Несвицкому, пристегнул к его мундиру. Затем прикрепил на воротник эмблемы — змея и чаша, не забыл и кепи волхва. Его украсила кокарда в виде скрещенных автомата и молотка шахтеров. Все это время Николай был в полном охренении от происшедшего.

— Ну! — сказал ему главнокомандующий, когда преображение закончилось. И Николай сообразил. Вскинул руку к кепи.

— Господин главнокомандующий! Майор Несвицкий. Представляюсь по случаю присвоения мне воинского чина майора медицинской службы.

— Молодец! — сказал Качура. — Не забудь Кривицкому представиться, когда приедешь в госпиталь.

— Так он же штатский! — удивился Николай.

— Ну, ходит в штатском, — усмехнулся генерал, — и говорит, что главный врач. На самом деле он начальник госпиталя и полковник медицинской службы. И у врачей чины военные.