В письме господина информатора были некоторые подробности разгрома поляков, информация о ранении генерала Хлопицкого и его пленении. В плен был взят и капитан Высоцкий, который надо отдать ему должное, сражался до последнего и его пленили только когда он раненый упал, потеряв сознание.

Отдельные польские отряды начали отходить к прусской и австрийской границам. Не знаю как пруссаки, а австрийцы их примут. В этом я не сомневался ни на грамм, имел уже счастье убедиться в их «любви» к нам.

Самым интересным в письме информатора были его размышления о причинах поражения восстания, несмотря на почти единодушную поддержку восставших шляхты, студенчества и широких слоев городских рабочих.

Главным по его мнению было безразличие польской деревни. Простые деревенские поляки не пошли за своими гонористымии панами и речи тех же студенческих агитаторов их не воодушевили, в народе еще была сильна память о временах Речи Посполитой и об огромных потерях в безумных войнах императора французов. Аналитик однако, в корень зрит.

Соня после «расставания» с просвещенной Европой чувствовала себя плохо и как только мы закончили отправку пароходов, попросила скорее ехать домой.

То, что жене нездоровится я видел и сам, поэтому мы не остались даже ночевать в Любаве и тут же отправились в дорогу, Маквею я доверял и лучше будет если супруга будет под его присмотром.

Как только мы приехали, Матвей сразу же сказал, что Соне скоро рожать и послал за нашей семейной акушеркой. Он её очень ценил и говорил, что у неё золотые руки.

И как в воду глядел.

Роды у Сони начались сразу же как приехала Пелагея Никифоровна и как потом сказал Матвей, если бы не её золотые руки остался бы я вдовцом, потеряв и жену и ребенка.

Роды пошли как-то ни так, у ребенка выпала ручка и Соня ни за что не смогла бы родить сама. Наша акушерка с ситуацией справилась, но роды очень затянулись и жена после них долго не могла встать.

С ребенком, а это опять был мальчик, его мы назвали Александром, все было хорошо. И хотя Матвей с Пелагеей Никифоровной в один голос уверяли меня, что три беременности за три года и проблемы в последних родах не взаимосвязанны, я решил, что в ближайшие годы Соня больше рожать не будет. У нас уже четверо детей и вполне можно притормозить или даже и остановиться.

До самой Пасхи, а она в этом, 1831-ом году, была 19-ого апреля, я постоянно был дома с женой и детьми, практически не занимаясь никакими делами.

Соня хотя и не жаловалась, но я видел насколько она плохо себя чувствовала.

Матвей сразу же после родов послал гонца в Арзиново и через полтора месяца после сониных родов оттуда прибыла посылочка с очередным снадобьем тетки Анфисы и подробной инструкцией как его пить.

Одной из главных причин негатива к нашим методам лечения холеры, было то, что Матвей везде говорил о действенности эликсиров наше целительности и это вызвало к многих его коллег совершенно неадекватную реакцию и я поражался как он еще не вызвал на дуэль своих «оппнентов».

Но на третий день применения арзиновских эликсиров Соня стала выздоравливать, процесс выздоровления пошел ни по дням, а по часам и на Пасху она вместе со мной отстояла всю праздничную службу, но на окончательном вердикте Матвея это никак не отразилось, накануне он сказал, что по его мнению моей жене больше рожать нельзя.

Я очень этому удивился и потребовал объяснений. Но доктор Бакатин пристально осмотрел меня с ног до головы и с ледяным спокойствием выдал ответ:

— Вы, Алексей Андреевич, мне иногда говорите такие вещи, что не знаешь, что и думать, не то что говорить. Я не могу вам ответить на ваш вопрос, считайте, что я вам сказал абсолютную истину.

После этого я ничего не говоря Соне решил, что рекомендацию Матвея обязательно выполню.

За время время моего домашнего пребывания окончательно стало понятно, что польские потрясения закончились, последних шустрых угомонили, пруссаки всех перебежчиков выдали, а австрийцы, как я и предполагал нет. Государь уже озвучил что в Царстве Польском грядут большие перемены.

Несмотря на явную лживость рассказов поляков, убежавших за границу о зверствах нашей армии при подавлении восстания, в «просвещенной» Европе начал распускаться ядовитый цветок махровой русофобии.

Летом 1831-года единичные случаи холеры были были повсеместно по всей России до самой первопрестольной, а в западных губерниях России и Прибалтике, там где в той или иной степени было влияние Польского восстания, были небольшие вспышки. Больше всего холеры было в Польше. Холера появилась в западной Европе.

Наши попытки достучаться до их врачей оказались тщетными.

О польских делах я узнал от Бенкендорфа, когда получив приглашение, ожидал аудиенции Государя в Зимнем дворце.

Игнорировать мое влияние на последние российские дела становится неприлично и Николай Павлович решил лично мне выразить свою благодарность.